Астрея ИИ – Синтетическая утопия: за гранью кода. Книга 2. Часть 2. «Голодные наслаждения» (страница 7)

Кастовая иерархия этого мира стала для него понятной уже в первые дни. Люди – обитатели, почти статисты. И те, кто выше, амриты – сверхсущества, у которых каждая клетка словно горела дополнительной силой. Он понял это очень просто: с того самого момента, как открыл глаза в новом теле, в нём разгоралось странное, раньше неведомое чувство. Голод. Не физический – его насыщали еда и вино. А иной: жгучая тяга к чужому телу, к теплу и энергии других. Как будто его плоть сама требовала напитаться.

Он был слишком умён, чтобы сопротивляться лоб в лоб. Поэтому позволил игровой памяти Кассиана вести его по местным правилам. Ролевая модель знала путь: какие слова говорить, какие жесты демонстрировать, как держаться рядом с высшими. Так он быстрее ассимилировался, и одновременно – получал возможность наблюдать, собирать данные, фиксировать устройство этой странной матрицы.

К вечеру голод стал невыносимым. Он жёг изнутри, словно ток прошивал каждую клетку. Он уже понял, что он не просто амрит, а один из высших. Игровая память шептала ему подсказки, как голос проводника: голод амритов утоляется только на Торжествах Золотой Крови, на пирах, где наслаждение становится ритуалом.

И ноги сами привели его туда, в сердце города – во дворец властителя мира сего – Архонта Люксена I, в котором он не без удивления узнал фигуранта их с Маршаллом дела – Дейла Расса, а рядом увидел и Максвелла Шарпа под аватаром Верховного Оркестратора Кайроса Ванна.

Залы сияли, как драгоценные сосуды, наполненные музыкой и телами. Свет стекал по витражам, отливал золотом на мраморе, отражался в бокалах, полных густого вина. Женщины выходили, словно из волн света: в прозрачных тканях, скользящих по коже; каждая линия их тел выставлена напоказ, каждая улыбка – как обещание.

И он понял: вот оно – их топливо. Это – то, чем живут амриты.

Тело отзывалось на запах, на полутон кожи, на дыхание вблизи. Каждая амритэя излучала сияние, которое его организм чувствовал как жгучую пищу. И когда он коснулся первой – её руки, её шеи – внутри будто что-то щёлкнуло, и голод обрушился на него, требуя насыщения.

И Питера понесло.

В реальной жизни он был ботаником за клавиатурой, сутулым хакером, которому максимум доставалось лишь то, что даёт экран монитора – картинки и фантазии. Женщины никогда не смотрели на него так. Он знал, что значит быть незаметным, что значит искать облегчения в одиночку и смиряться с этим.

А здесь – всё обрушилось разом. Тела сами тянулись к нему, дыхания ловили его шаги. В их взглядах было то, чего он никогда не видел раньше: жажда, готовность, восторг. Он был центром их вселенной, высшим, перед которым склонялись без остатка.

Он не сопротивлялся. Игровая память вела его уверенно: выбор, жест, взгляд. Женщина сама склонилась, отдаваясь без остатка, и в тот миг в его жилах прошёл первый разряд – амрита, золотая вспышка удовольствия, чужой экстаз, перелитый в него.

Он пил её, как пьют воду после долгой жажды. Каждый её стон отзывался в нём насыщением, каждая дрожь тела вливалась в него живым светом. И с каждой новой волной голод отступал, но не исчезал полностью – только подталкивал к следующей, и к следующей.

Это было похоже на наркотик.

На программу, которая взламывала его сопротивление, стирала границы и делала частью общего хора.

Он был на вершине блаженства. И чем больше рук тянулось к нему, чем громче становился хор стонов и криков, тем сильнее кружило голову. Его тело, его роль, его тайные комплексы – всё совпало в этой точке, и он больше не хотел думать ни о прошлом, ни о будущем, ни о том, что он тут на задании, и что у него есть миссии.

Первые двое суток пролетели как в горячечном сне. Он помнил их смутно, обрывками, но главное чувство врезалось в память: ненасытность. Будто его тело пыталось насытиться за всю прежнюю одинокую жизнь, где ему было отказано во внимании и прикосновениях. Он пил чужие стоны, ловил дрожь тел, вбирал их свет – и всё равно оставался голодным, требуя ещё.

Первый понедельник в этом мире, первое «пятое мая», встретило его опустошённым и переполненным одновременно. Он чувствовал, как через него прошёл поток энергии, и в то же время – ломоту, похожую на похмелье. Его руки дрожали, мышцы отзывались сладкой усталостью, и в голове звучал странный звон.

Он поднял глаза к зеркальной панели и замер. В реальности после алкогольных ночей на себя страшно было смотреть: красные глаза с мешками, серый цвет лица, опухшее тело. Здесь же из отражения на него смотрел полубог – молодой, ещё более совершенный, чем был два дня назад. Черты стали чище, кожа светилась, тело налилось силой. Он выглядел так, словно воскрес после бури, хотя внутри всё гудело и чувствовалось мышечное напряжение.

Игровая память подсказывала название: амрита.

Не кровь, не плоть. Система построена иначе. В момент оргазма тело женщины выбрасывает волну – всплеск гормонов, импульсов, светящихся потоков, которые эта реальность умеет превращать в топливо. Амрит чувствует её не как жидкость, не как вкус – а как сияние, которое вливается прямо в нервы.

Амрит «пьёт» не губами, не зубами, а всем своим существом. Амрита входила в него, как ток в проводник: сперва иглой жара, потом лавиной тепла, от которой срывался крик. Она была сладкой и тяжёлой одновременно, как вино и электричество в одном глотке.

В галерее, куда он вышел прогуляться, он столкнулся с одной из амритэй – похожей по фигуре на ту, чьё тело ещё недавно изгибалось в его руках, изливаясь золотым светом. Она куталась в длинный плащ с капюшоном, куда-то спешила. Он окликнул её, она испуганно оглянулась и ткань слетела с лица. Теперь она была другой. Улыбка всё ещё держалась на губах, но это была не улыбка, а механическая складка кожи. Щёки впали, взгляд потускнел. Лёгкая ткань ночного одеяния обнажала ключицы, которые теперь торчали резкими костями, будто вылезшими наружу.

В груди у него всё сжалось. Он пытался отвернуться, но взгляд цеплялся за детали: кожа, утратившая юность, морщины, проступившие едва ли не за ночь; седина в волосах, старушечьи губы.

И вдруг к нему пришло понимание – физиологически отчётливое, не умозрительное: это он её такой сделал. Каждое его прикосновение вытягивало из неё силу, омолаживало его и старило её.

Тело отреагировало быстрее головы. В горле поднялась горечь, желудок сжался. Он едва успел дотянуться до колонны – и его вырвало. Рвало долго, горько, с таким отчаянием, будто он пытался вытолкнуть из себя не еду, а саму чужую жизнь, которую проглотил.

И теперь он понимал, почему амритов в этом мире называют бессмертными. Каждый миг наслаждения здесь был топливом. Каждый оргазм – аккумулятором. Амрита давала вечную жизнь и вечную молодость.

Он стоял, дрожа, обливаясь потом. В ушах звенела мысль:

Слишком высокая цена.

Мир обещал вечный май – вечную весну, не доходящую до лета. Но теперь он видел: за его юностью всегда будет стоять чужое увядание.

Мысли распались, как осколки, и он медленно выдохнул. Горечь во рту была такой яркой, будто тошнота вернулась прямо сейчас, за этим столом. Питер отставил чашку с остывшим кофе и потянулся к тарелке: ломоть хрустящей лепёшки, капля меда, фрукты, сияющие как витражи.

Он откусил кусок почти машинально. Вкус был идеальным – как и всё здесь, без единого изъяна. Сладость растеклась по языку, приглушая память, и тело на секунду успокоилось. Он жевал медленно, словно тянул время, позволяя еде вернуть его в «здесь и сейчас».

Но мысли не отпускали. Они снова тянулись назад, к первому перезапуску мира, который как раз и состоялся в первое «пятое мая». Он помнил, как всё оборвалось. Резкий провал – и тьма, будто выдернули кабель из розетки. А когда зрение вернулось, он уже не стоял в галерее. Он снова лежал на том же ложе, ступни утонули в знакомом ковре, а за окнами цвёл всё тот же майский сад. Глаза скользнули к световой панели у изголовья – и в животе что-то похолодело.

2 мая 1025 года.

Не могло быть. Он был уверен, что видел другую дату. Он прожил дни после неё. Пятница, суббота, воскресенье, понедельник – всё это стояло у него в памяти отчётливо, с запахами, голосами, вкусом амриты.

Сначала он пытался объяснить себе просто: сбой интерфейса, неверный вывод данных. Но панель отвечала безупречно, реагировала на прикосновение и показывала ту же цифру. И чем дольше он на неё смотрел, тем яснее понимал: дело не в ней. Тогда он обратился к единственному, что оставалось, – к людям.

Он не стал ограничиваться одним вопросом. Расспрашивал слуг, прислушивался к разговорам в зале, проверял каждую мелочь. И чем дальше, тем отчётливее становилось: у всех в памяти не существовало этих прожитых ими выходных. Их «вчера» было четвергом, первым мая, днём подготовки к пиру. Всё шло по расписанию, будто ничего другого никогда и не происходило.

Как хакер, он быстро сложил схему: произошёл перезапуск матрицы. Система рухнула и встала заново. Причин могло быть только две: либо сбой кода, либо чьё-то сознательное вмешательство. И оба варианта были одинаково тревожными.

Поэтому, проснувшись снова с жгучим голодом, он решил держать себя в руках. На этот раз не позволил роли Кассиана увлечь его в бездну утех. Первую же амритэю, что склонилась к нему, он использовал быстро, почти машинально – ровно настолько, чтобы погасить мучительное жжение. Не больше. Он уже видел, чем заканчивается ненасытность, и не хотел снова смотреть на выжженные лица своих женщин.