Астра – Братья Морозы (страница 2)

Советская стенка, полная каких-то несуразно-помпезных салатников, почему-то ассоциировалась у Мороза со смертью, наверное потому, что напоминала ему бабушку, а он с детства знал, что бабушки, увы, умирают…

Шкаф был ещё страшнее, чем стенка, даже при всем ее убожестве; с заляпанными стёклами, отбитыми ручками и рассохшимися, не закрывающимися дверцами, стенка все же была приятнее на взгляд, чем шкаф.

Который стоял в его комнате прямо напротив кровати, как мифический надзиратель-великан. Весь в завитушках, словно тульский пряник. Темно-коричневый, лакированный.

Он выглядел не как предмет мебели, а больше напоминал монумент, воздвигнутый здесь прямо в комнате в честь вечной памяти какого-то скорбного события или черной даты.

Этот здоровяк занимал львиную долю жилого пространства, но при этом был практически бесполезен, ведь все вещи Николая занимали всего-то две полочки, а его дубленка и осенняя куртка висели на вешалках в «большой половине» так далеко друг от друга, словно муж и жена на стадии развода.

Мороз был бы счастлив, если бы вместо этой бесполезной одороблы в его комнате стояла двуспальная кровать, но влезла только полуторка, и временами, засыпая на ней, Николай чувствовал себя малолетним воспитанником детского дома.

Обстановочка как-то сразу начала угнетать, «голая» лампочка без люстры на потолке, казалось, словно намекает на то, как хорошо бы на ее месте смотрелась удавка…

«Только знаешь, пошли их на х***, не умру я, мой друг, никогда!» Процитировал Коля Есенина, чтобы отвлечься, и тут же подумал, что из Сергея утешитель так себе…

И всё же стихи отвлекли от удручающей обстановки в комнате, и Мороз переключил своё внимание на происходящее за окном;

Снег шёл мелкий и густой, казалось, будто Господь осыпает их маленький городок белым перцем из перечницы.

Фонари не знали, что уже рассвет, и щедро светили коньячным светом, создавая сепия-эффект.

Но сумерки тоже не желали сдаваться, было видно, что, чтобы победить их, лампочки жгут на всю мощь своего накала, и эта борьба света и тьмы наводила на философские мысли о вечном противостоянии добра со злом.

Мороз с удовольствием пофилософствовал бы на эту вечную тему и глядел бы ещё как минимум минут десять на обшарпанную бочину дома напротив, на переполненные мусорные баки и на эту метель, сыплющуюся с неба, будто манна небесная.

Увы, нужно было бежать, пока в туалете не начала образовываться очередь, благо он вставал раньше всех, и не пользоваться своим преимуществом перед соседями было бы глупо.

Выйдя за порог своей комнаты, Коля на ходу обулся в резиновые шлепки, которые на ногах ощущались словно омерзительная, холодная жабья кожа.

Свет в коридоре был тусклый и безжизненный, казалось, что лампочка, как звезда, взорвалась еще тысячу лет назад, и сейчас люди видят лишь ее мертвенный, иллюзорный свет.

Может, это и к лучшему, и при таком тусклом освещении вся эта нищенская, казённая обстановка меньше бросалась в глаза.

Ведь обитатели барака ни в какой завуалированности уже не нуждались и без того воспринимали как должное; и обшарпанные, свисающие со стен обои, и гнилые полы, и ржавую сантехнику.

Лишь только аварийная проводка, которая время от времени искрилась, из-за нее частенько выбивало пробки, а едкая вонь потом ещё пару суток не выветривалась из коридора, действительно беспокоила жителей барака.

Да и то не всех, а самых бдительных, которыми здесь считались восьмидесятилетняя пенсионерка Галина Петровна Шкрябина и Анжела Галустян, мать-одиночка тридцати шести лет, которая жила здесь вдвоем с двенадцатилетней дочкой Аннушкой.

Всех остальных жильцов аварийное состояние барака беспокоило куда меньше, чем наличие или отсутствие в@дки и денег на оп@хмелку…

Николай Мороз о ремонте тоже беспокоился мало, но не потому, что пил, а потому, что много работал и в основном приходил домой только для того, чтобы переночевать, а ещё потому, что годы летели так быстро, что он, наверное, ещё даже не до конца успел осознать, что живет здесь уже восемь лет…

Коля работал пять дней в неделю и каждый рабочий день просыпается раньше всех, но всякий раз, когда ему удаётся посидеть в туалете без окриков соседей и первому принять душ, он чувствует себя немного супергероем, совершающим невозможное, и это чуток поднимало ему настроение. Так случилось и на сей раз.

Но, увы, тут же нашёлся повод для огорчения, ведь пена для бритья давным-давно кончилась, а новую он так и не купил. С бритвой тоже была беда; производитель указал на упаковке, что лезвие изготовлено из нержавеющей стали, но такая «психосоматическая» надпись на качество никак не влияла, и бритва не только затупилась, но ещё и знатно проржавела.

Но Мороз не собирался себя щадить и без колебаний провел лезвием по коже. Сначала в мыльной пене образовалась неширокая чистая полоска, но тут же испачкалась кровью от мелких порезов. Несмотря на это, Николай продолжал экзекуцию и шкрябал тупым лезвием по щекам, пока наконец не сбрил всю щетину.

Зеркало полностью запотело, и разглядеть сквозь белую пелену своё лицо не представлялось возможным, но Коля не особо-то нуждался в этом, он и без того знал, что выглядит вполне неплохо.

Первого декабря ему исполнилось 30, но годы до сих пор не стерли с его физиономии подростковое обаяние, хотя и красотой его природа тоже не наградила. Самая лучшая характеристика для его внешности – непримечательная: глаза карие, брови, как и волосы, густые и черные, нос длинный, но прямой – аристократичный, без горбинки.

За рост 170 в наше время могут и карликом обозвать, но охотников обижать Николая не находилось, ситуацию всегда спасала улыбка; ведь когда парнишка улыбался, то окружающим всегда казалось, будто он ухмыляется презрительно и горделиво. А подвижный кадык и манера говорить неспешно и тихо действовала на девушек гипнотически, и частенько многие из них начинали вожделеть этого костлявого паренька, почти нелепого и жалкого в своей худобе.

Выйдя из ванной, Коля подумал о завтраке, но тут же прогнал от себя эту мысль, ведь если он сейчас попрётся на кухню ставить чайник, то наверняка наделает столько шума, что поднимет на уши весь барак: «До обеда не умру!» – подумал Мороз и тем самым опять проявил к себе жестокость, ведь его желудок изнывал от голода.

Но всё же шуметь ему не хотелось, ведь в общежитии тишина – золото! И поэтому Коля, проснувшись на рассвете, радовался всякий раз возможности насладиться ею.

Вот и сейчас тишину нарушали лишь звуки из туалета, где давным-давно сломался сливной бачок, и теперь вода в унитазе текла неиссекаемым источником день и ночь. Ну, к этому звуку все давно привыкли, и за раздражающий шум его никто не считал.

Идеальной тишине не давал воцарится и Дядя Паша из второй комнаты. Он, как и многие выпивохи, был «жаворонком» и частенько завтракал ни свет ни заря, не забывая при этом пропустить рюмочку.

Он звенел тарелками и кастрюлями, ни капельки не смущаясь столь раннего часа.

Двери соседей были закрыты на советские ржавые замки, что выглядело особенно нелепо, потому что сами двери фанерные – тонкие межкомнатные, и поэтому такие массивные замки смотрелись глупо.

По звуку было слышно, что вторая комната не заперта, но всё же в душе Николая загорелась слабенькая искорка надежды, что всё-таки ему удастся проскочить мимо дяди Паши незамеченным, и хотя бы сегодня с утра не придётся разговаривать с этим назойливым пропитым мужиком, выслушивать его дурацкие шутки и нюхать перегар.

Проходя мимо, Николай принялся теребить пояс от своего байкового халата, делая вид, что задумался и совсем не замечает соседа, в надежде на взаимный игнор, но эта детская хитрость не сработала, едва Коля поравнялся с его комнатой, как дядя Паша выскочил перед ним, будто чёртик из шкатулки, и заорал так громко, как будто стоит не рядом, а пытался докричаться до него сквозь чащу непроходимого леса:

– О, Мороз! Че рожу отвернул? Че не здороваешься? – вместо доброго утра выпалил бесцеремонный сосед.

– Да у меня ещё глаза слипаются, – неумело попытался оправдаться Коля.

– Глаза-то ладно, главное, чтобы ж*** не слиплась! – пошутил Паша в своей манере и сам заржал, как будто ничего смешнее в жизни не слышал.

На самом деле «Дядя» – это прозвище, Павлика так называли все, на деле он был всего-то года на 3 старше тридцатилетнего Мороза, но из-за постоянных возлияний выглядел лет на шестьдесят! Почти беззубый, с одутловатым лицом и вечным п@рег@ром.

Седые грязные волосы на его башке скоксовались и стали похожи на серую шерстяную шапку.

Дядя Паша носил, не снимая, свой темно-синий спортивный костюм. Зимний вариант наряда отличался от летнего лишь тем, что в холодное время года он надевал под олимпийку тёплый свитер, а летом носил её же на рубашку с коротким рукавом.

Та же ситуация была и с кроссовками: зимой он напяливал их на шерстяные носки, а летом носил на босу ногу.

Несмотря на середину декабря, сейчас сосед предстал перед Николаем в летнем варианте, видимо, ночью стало жарко, и он снял с себя свитер, а быть может, от пь@нки уже забыл, какое нынче время года.

Но следующая фраза, произнесённая дядей Пашей, исключала последний вариант:

– С праздничком тебя! – с каким-то неуместным торжеством в голосе поздравил Мороза алк@ш.