Асмодей Денница – Хроники последнего века. «Число Зверя» (страница 8)

— Он уже включил, — сказал Марк.

— Это был не тот свет, — сказала Аня. — Это был свет, чтобы все посмотрели на него. Настоящий свет — другой. Он загорается не снаружи, а внутри. И когда он внутри — тогда уже нельзя будет ничего увидеть снаружи. Тогда дверь захлопнется. И мы все останемся там, где стоим, — навсегда.

Ирина слушала, и в груди у неё, там, где три дня назад провернулся тяжёлый ключ в проржавевшем замке, — этот ключ провернулся ещё раз, до конца, до щелчка, и замок открылся. Она вдруг поняла, что девочка говорит правду — не потому, что девочка мудра, а потому, что ребёнок видит мир иначе: реже, глубже, точнее, — и в этом видении правда не украшена, а обнажена, как сердце на операционном столе.

— Хорошо, — сказала Ирина. — Едем.

Они выехали на юг — на электричке до Казани, потом на поезде до Перми, потом, уже на перекладных, — на северо-восток, к Кунгуру. Дорога заняла больше суток, и за эти сутки Марк впервые за долгое время увидел страну: не ту, что показывали по телевизору, не ту, что стояла очередями у аппаратов с искусственным снегом, а настоящую — серую, зимнюю, усталую, с ободранными вокзалами, с бабушками, продающими семечки, с заснеженными полями, на которых, как раны, чернели полыньи. И с каждым часом дороги ему казалось, что мир, в котором он живёт, — не тот мир, который он привык видеть, а какой-то другой, более старый, более глубокий, — и что этот старый мир, лежащий под новым, как лежит под асфальтом земля, — дышит. Дышит ровно, терпеливо, бесконечно, и под этим дыханием, на самой границе слышимости, скребёт, точит, подтачивает что-то: то ли металлический лист, готовя в нём проём, то ли дверь, которую кто-то терпеливо взламывает изнутри.

В дороге они почти не разговаривали. Ирина сидела у окна, глядя на мелькающие станции, и размышляла о том, что она не сказала Марку и Ане: о том, что за три дня, прошедших с той ночи, когда она увидела лицо отца на телеэкране, — она трижды видела его во сне, и каждый раз — одно и то же. Ей снился Кунгур: старый город, белая церковь, ледяная гора с жерлом пещеры, — и она, маленькая, двенадцатилетняя, стоит у входа в пещеру и держит за руку отца, а отец говорит ей: «Смотри, Ира, смотри внимательно, потому что это — в последний раз, когда я вижу тебя по эту сторону». И она смотрит, и видит, как свет в глубине пещеры — не белый, не жёлтый, а какой-то иной, нездешний, — загорается и гаснет, загорается и гаснет, в одном ритме, в одном такте, как дыхание.

Марк сидел напротив, положив ранец на колени, и развернул «Дело 666» — в который уже раз. Он читал и перечитывал двенадцать листов, и на каждой строке, на каждом имени, на каждой дате — останавливался, потому что теперь, когда он знал, кем был тринадцатый носитель, — всё остальное читалось иначе. 1933 год. 1940-й. 1947-й. Семь лет, семь лет, семь лет — как ступени, как годичные кольца, как отсчёт. Он достал ручку и на чистом листе выписал даты столбиком:

1933 — 1940 — 1947 — 1954 — 1961 — 1968 — 1975 — 1982 — 1989 — 1996 — 2003 — 2010 — 2033.

Тринадцать точек. Тринадцать шагов. И если интервал между ними верен, если он не сбился со счёта, то следующая — 2040-й, потом 2047-й, 2054-й, 2061-й… Он смотрел на столбик и вдруг понял, что видит не тринадцать точек, а одну линию, прямую, как отвес, — линию, которая тянется из глубины веков в глубину веков, и на этой линии, как на шнурке, нанизаны не только эти даты, но и тысячи других, которые он ещё не открыл: линия была бесконечной. Она шла из тьмы и уходила во тьму, и на ней, в одной точке, — в этой точке, сегодняшней, мартовской, — стоял он сам.

Марк спрятал лист, закрыл ранец и посмотрел на Аню. Девочка спала, положив голову на рюкзак: лицо её было спокойное, почти прозрачное, и во сне она улыбалась — странной, тихой, недетской улыбкой, какой улыбаются люди, которым снится то, что они видели наяву.

Поезд шёл на восток. За окном темнело быстро, как темнеет только в конце зимы, когда света уже много, а тепла ещё нет, — и в этой синей мартовской мгле, на каждом столбе, на каждом заборе, на каждой дощатой стене придорожного сарая, Марк видел одно и то же: портрет. Лицо. Улыбку человека, который говорит правду и ждёт, что ему поверят. Лицо было везде — на стенах, на заборах, на брошенных железнодорожных вагонах, на бетонных плитах, — и нигде, ни разу, за всю дорогу Марк не увидел ни одного лица, нарисованного неаккуратно, по-людски, с мазком или с кривизной. Везде — одна и та же точность, одна и та же гладкость, одна и та же улыбка. Как будто все портреты в стране печатал один-единственный, идеальный, бесконечный станок, которому не нужны ни краска, ни кисть, — которому нужна только стена.

Он провалился в сон на подъезде к Перми и проснулся от того, что поезд стоял. За окном было темно, на перроне — пусто, и фонари горели ровно, как будто их кто-то расставил по линейке. Ирина тронула его за плечо:

— Приехали. Выходим.

Они вышли на перрон, и в ту же секунду, как нога Марка коснулась бетона, он услышал то, что не слышал никогда в жизни: тишину. Не городскую, не деревенскую, не вокзальную тишину, а тишину какой-то — иной, нездешней полноты: такую, какая бывает на дне колодца, или под землёй, или в комнате, из которой только что вынесли покойника. Тишину, в которой слышно, как дышит — не человек, не толпа, а сама земля: ровно, терпеливо, бесконечно.

Аня тоже проснулась. Она шла между ними, держа Ирину за руку, и, не поднимая головы, сказала:

— Мы почти приехали. Осталось ехать на северо-восток, в горы. Там дверь.

И Марк, глядя на неё, вдруг понял, что слышит в её голосе не детскую веру, а знание — то же самое знание, с которым люди говорят о вещах, которые они видели собственными глазами.

Они сели в автобус, идущий на Кунгур, — старый, дребезжащий, с ободранными сиденьями, где на каждом сиденье, на каждом подлокотнике, на каждой стене — снова было лицо, улыбка, «КЛЕЙМО. МИР БЕЗ БОЛИ». Автобус ехал по ночной дороге, между заснеженными полями, мимо деревень, в которых не горело ни одно окно, — и Марк не знал, почему ему страшно, но ему было страшно так, как не было страшно никогда: потому что за все эти часы пути — за весь этот длинный путь, от Москвы до Кунгура, — он не увидел ни одного человека, который бы торопился. Ни одного человека, который бы не улыбался. И ни одного человека, который бы не нёс на груди серебристой броши.

Он посмотрел на Ирину, на её одинокий рюкзак, на Аню, на её школьный ранец, — и вдруг понял, что они трое — единственные люди на этой земле, которые идут не в том направлении, в каком идёт толпа. Единственные, кто едет на северо-восток, в горы, к двери, — когда вся страна, весь мир, вся земля едут на юго-запад, в завтра, к свету.

Автобус остановился у светофора. На обочине, перед закрытым киоском, стоял человек — старый, сгорбленный, в телогрейке, с палкой в руке, — и смотрел на автобус. Смотрел не на Марка, не на Ирину, не на Аню — смотрел прямо на них, на троих, сквозь пыльное стекло, — и медленно, очень медленно, как человек, который не решается, но должен, перекрестился — широким, размашистым, старым крестом, каким крестятся только в деревнях, оставшихся в прошлом веке, — и шевельнул губами.

У Марка заложило уши: так закладывает, когда рядом происходит то, чему нет объяснения. Он не услышал, что прошептал старик, — но прочитал по губам. Три слова. Три слова, от которых у него похолодело в груди и пересохло во рту:

— Не ездите туда.

И автобус тронулся, и старик остался позади, на обочине, под светофором, среди ночной дороги, один, сгорбленный, с палкой — единственный человек за все часы пути, который не улыбался.

Ирина тоже видела его. Она сидела, глядя в окно, и молчала так долго, что Марк уже решил, что она не скажет ничего. Но на подъезде к Кунгуру, когда за окном, в серой предрассветной мгле, показались силуэты гор — невысоких, пологих, покрытых снегом, — она сказала:

— Он был из тех, кто остался. Девять лет назад, когда я ушла в отставку, я думала, что таких больше нет. Что все они либо ушли, либо умерли, либо сломались. А он — остался. И если он сказал «не ездите», значит, он знает, что там, в горах, — не книга.

— А что там? — спросил Марк.

Ирина не ответила. Она смотрела в окно, на горы, на снег, на серую мглу, — и Марк вдруг заметил, что я сказал ей: она уже не молода, да, но в ней есть что-то от человека, который идёт в бой, — спокойная, скупая, огромная готовность, которая не спрашивает, откуда придёт удар, потому что знает: он придёт отовсюду.

Автобус повернул. Впереди, на холме, над спящим городком, над белыми крышами, над заснеженными садами, высилась гора — невысокая, белая, как всё вокруг, — и в основании её, где склон переходил в постройки старинного монастыря — или того, что от него осталось, — чернело жерло пещеры.

Ирина, Марк и Аня смотрели на него, и у всех троих, у каждого по-своему, было одно и то же чувство: чувство, что они приехали не на станцию и не в город, а к двери — той самой двери, которую они искали и которая ждала их всё это время.

Дверь была открыта.

Автобус остановился на площади перед городком. Городок был маленький, старый, купеческий — с белыми церквями, с облезлыми особняками, с заколоченными лавками, — и весь он, от края до края, от охры церковных стен до серого неба, был затянут той особенной, зимней, глубокой тишиной, какая бывает только в провинции, куда не дошли ни поезда, ни портреты, ни свет. Портретов здесь не было. Ни на стенах, ни на заборах, ни на столбах. И оттого, что их не было, Марку вдруг стало до слёз хорошо — как становится хорошо в доме, где давно не топили, но который помнит тепло.