Аслиддин Каланов – Тайная монета (страница 3)

Они ещё не знали, что впереди их ждут споры с западными коллегами, политики, которые захотят использовать открытие в своих целях, и долгий путь, прежде чем вакцина станет доступна.

Но в тот вечер, глядя на колбы и колонки цифр, трое друзей впервые почувствовали: они нашли ключ.

Осталось только открыть дверь.

А за дверью, как им казалось, их ждала надежда для миллионов.

Глава 2. «Пепел империи»

Распад Советского Союза пришёл не сразу, но чувствовался задолго до официальных дат. Алексей, Борис и Виталий – три друга, столько лет боровшиеся с невидимым врагом в Африке, вернулись в страну, которая медленно и неотвратимо катилась в бездну перемен.

В конце 80‑х казалось, что перемены будут добрыми: телевидение пестрило репортажами о гласности, люди впервые за десятилетия могли говорить вслух о том, что раньше шептали на кухне.

В университетах появлялись новые курсы, конференции становились чуть более открытыми, а в научных журналах можно было прочитать то, что ещё вчера считалось секретным.

Но к началу 90‑х вместе с ветром свободы в страну пришло другое – куда более холодное и разрушительное.

Денег в бюджете становилось всё меньше, рубль падал, заводы закрывались один за другим, и те, кто посвятил жизнь науке, внезапно оказались ненужными.

Лаборатория, где Алексей, Борис и Виталий хранили свою вакцину и материалы, располагалась в старом здании института микробиологии.

Коридоры с облупившейся штукатуркой, ржавые батареи, запах пыли и формалина – для постороннего глаза это могло показаться унылым местом, но для них здесь была целая жизнь.

В начале 90‑х финансирование сократилось настолько, что им приходилось приносить из дома даже реактивы, перчатки и чистые баночки.

Борис смеялся, что институт выживает только за счёт энтузиазма персонала и советского запаса в кладовке.

Алексей с каждым днём становился всё мрачнее. Он понимал: чтобы довести вакцину до промышленного производства, нужны деньги, которых у государства не будет ещё долгие годы – если будут вообще.

– Мы держим в руках то, что может спасти миллионы, – говорил он друзьям, устало опустив голову. – А вокруг никому нет дела.

Виталий кивал, но не соглашался сдаваться:

– Мы должны хотя бы сохранить формулу. Дальше – будет видно.

В один из мартовских вечеров в институт приехали иностранцы – двое мужчин и женщина, с характерными дипломатическими папками и деловым видом.

Их провёл заведующий лабораторией, худой человек в поношенном костюме.

– Коллеги из Швейцарии, – сказал он, не глядя в глаза друзьям. – Говорят, хотят ознакомиться с вашими наработками.

Алексей почувствовал, как у него сжалось внутри. Ему не нравились эти визиты: слишком уж часто в последние месяцы появлялись «заинтересованные коллеги» из разных стран.

– Зачем им наша вакцина? – шёпотом спросил Борис, когда иностранцы отошли поговорить с заведующим.

– Как зачем? – горько усмехнулся Виталий. – У нас рубль обесценивается каждую неделю, а для них это почти бесплатно.

Мы для них – склад сокровищ, из которого можно брать.

Инженеры и лаборанты видели это каждый день: новые лица, расспросы, предложения «помочь с публикацией», а за ними – контракты и условия, при которых права на разработку переходят «в обмен на небольшую поддержку лаборатории».

Алексей хотел отказать, но понимал: если не они, то кто‑то другой отдаст всё за бесценок. И тогда всё, ради чего они рисковали в Африке, пропадёт.

В стране тем временем рушилось всё.

В магазине рядом с институтом пустели полки. Люди стояли в очередях за хлебом и маслом, а на улицах появлялись новые лица: предприимчивые торговцы, криминальные «братки», валютчики.

В столице один за другим закрывались научные центры. Друзья узнавали новости с тревогой: в Новосибирске расформировали отдел вирусологии, в Ленинграде (теперь снова Санкт‑Петербурге) уволили больше половины сотрудников НИИ.

– Тысячи людей остались без работы, – говорил Борис, скрипя зубами. – И это всё, чего мы добились за столько лет?

Алексей не отвечал. Он смотрел на двери своей лаборатории, которые ещё недавно казались вечными, а теперь скрипели от старости.

– Главное – не дать им забрать формулу, – сказал Виталий. – Пусть хотя бы она останется.

Иностранцы возвращались снова и снова.

Теперь приезжали не только из Швейцарии, но и из США, Германии, Японии. Говорили почти одно и то же: «Мы слышали, у вас есть уникальные разработки. Давайте сотрудничать. Мы поможем с оборудованием, а вы поделитесь данными».

Один из гостей прямо сказал:

– Ваше государство не сможет профинансировать проект. У нас есть средства. Разве не лучше, если вакцина всё же дойдёт до пациентов? Какая разница, под каким флагом?

Борис вспыхнул:

– Разница есть. Мы работали для своих людей.

– А вы уверены, что у вас будет такая возможность? – мягко спросил гость.

Алексей сжал кулаки под столом, чтобы не сорваться. Он знал: соблазн велик, ведь зарплаты в институте хватало только на хлеб и проезд.

А там, на Западе, учёным предлагали гонорары, поездки, гранты.

– Они знают, что мы на грани, – шёпотом сказал Виталий позже. – И давят именно туда.

Внутри лаборатории тоже начались трещины.

Некоторые коллеги не выдерживали и соглашались сотрудничать за доллары или марки. Кто‑то уезжал за границу, кто‑то передавал материалы, надеясь «помочь науке в целом».

Однажды Алексей застал лаборанта, который копировал журналы с их результатами на портативный сканер. Тот оправдывался:

– Мне предложили всего пару сотен долларов. У меня дома дети голодают.

Алексей выгнал его, но понимал, что это не решение. Если человек поставлен перед выбором – наука или выживание – выбор очевиден.

– Всё рушится, – сказал Борис. – Не страну жалко. Людей жалко.

Зимой 1992 года мороз пробирал до костей. Отопление в институте включали через день, окна заклеили плёнкой, но тёплым всё равно не становилось.

Алексей приходил утром и первым делом разжигал электрическую плитку, чтобы подогреть чайник и согреть руки.

Иногда в лаборатории пахло не реактивами, а дешёвой тушёнкой, которую они приносили из дома, чтобы хоть как‑то перекусить между опытами.

Борис мрачно шутил:

– Мы стали похожи не на учёных, а на бригаду ремонтников: всё чиним, латаем, таскаем.

Виталий добавлял:

– Главное, чтобы идеи не пришлось чинить.

Алексей, несмотря на холод и голод, не сдавался. Каждую ночь он оставался за микроскопом, проверяя результаты.

Его глаза краснели от недосыпа, руки дрожали, но он упорно записывал всё в тетрадь.

– Лёш, тебе надо поспать, – говорил Борис.

– Потом, – отмахивался Алексей. – Если мы сейчас упустим детали, завтра может быть поздно.

В воспоминаниях часто всплывали лица африканских пациентов. Молодые, старые, мужчины и женщины – они умирали одинаково быстро и страшно.

Алексей помнил мальчика лет десяти, который держался за его руку и спрашивал: «Доктор, а я выздоровею?» В тот день Алексей не смог ему ответить. Мальчик умер через три дня.

Эти воспоминания были как незаживающие раны. Борис и Виталий тоже помнили каждого пациента.

Именно это не давало им бросить дело даже тогда, когда не было сил.

– Знаешь, что самое страшное? – сказал как‑то Виталий. – Мы видели смерть. А теперь видим, как умирает наука.