Аслиддин Каланов – Побег из концлагеря (страница 2)

Алексей прижался спиной к холодной доске стены, чувствуя, как от неё тянет сыростью. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Вместо этого приходили мысли – вязкие, тяжёлые, как грязь под ногами.

Он думал, как всё начиналось. Война, первые дни: растерянность, а потом злость и желание действовать. Дорога на фронт, эшелон с солдатами, запах дыма и угля, тяжесть винтовки на плече.

Лица тех, кто ехал вместе с ним: усталые, но ещё верящие в быструю победу.

Потом – бои, крики, кровь. Всё смешалось: приказы, бег, одиночные выстрелы где‑то совсем близко. Алексей вспоминал, как впервые увидел мёртвого товарища, и как тогда его трясло от страха.

Но потом, со временем, страх стал другим: тупым и тяжёлым, как груз за спиной.

И вот плен. Их окружили, кто‑то пытался прорваться, кто‑то поднимал руки. Алексей шёл, глядя в землю. В памяти – ощущение стыда и пустоты. Он тогда думал: «Неужели всё? Вот так просто?»

Теперь, сидя в бараке, он впервые позволил себе задать другой вопрос: «А если не всё? А если это ещё не конец?»

Его глаза привыкали к полумраку. Барак казался полон шёпотов, тяжёлого дыхания, редких всхлипов. Где‑то за перегородкой кто‑то тихо молился. Алексей различал отдельные слова, но не вслушивался.

Молитва напоминала ему театральный шёпот за кулисами – тот момент, когда все замирают перед выходом на сцену.

«Сцена…» – подумал он и горько усмехнулся. Жизнь обернулась самым страшным спектаклем. А роль у него – выжить.

В какой‑то момент кто‑то сел рядом. Алексей повернул голову. Это был мужчина лет сорока, сутулый, с усталым лицом. Он сказал негромко, почти шёпотом:

– Новенький?

– Да, – кивнул Алексей.

– Откуда?

– Из‑под Смоленска. А ты?

– Я? Из‑под Минска. Почти год уже тут.

Мужчина говорил спокойно, будто рассказывая о жизни в другом городе, а не о лагере. Алексей слушал и отмечал про себя: в голосе нет ни надежды, ни отчаяния – только усталость.

– Как тут? – спросил Алексей.

– Тут? – переспросил тот. – Тут каждый день как канат над пропастью. Главное – не смотреть вниз. А там уж как Бог даст.

После этих слов мужчина помолчал, потом встал и отошёл. Алексей остался один. Он снова оглядел барак: лица, лица, лица. Уставшие, больные, худые. У некоторых на лицах уже не было выражения. Только пустота.

Он знал, что нельзя позволить себе стать таким. Пустым. Нужно за что‑то держаться. Но за что?

В памяти всплыли сцены из довоенной жизни: сцена, свет софитов, зал, полный зрителей. Как он, Алексей, стоял на авансцене, ловя каждую эмоцию зала, и чувствовал себя живым.

Не просто существующим, а настоящим. Это чувство нельзя было сравнить ни с чем.

И теперь он думал: «Я ведь и тут остаюсь актёром. Я должен играть. Играть так, чтобы обмануть смерть».

Поздно ночью Алексей проснулся. Он не сразу понял, что его разбудило. Потом услышал: кто‑то тихо плакал, почти беззвучно, так, чтобы не услышали охранники. Плач шелестел в темноте, как шорох мышей.

Алексей не знал, кто это, да и не хотел знать. В лагере всё, что слишком личное, становилось опасным. Но он поймал себя на мысли, что плач чужого человека не вызывает у него раздражения.

Скорее, грусть и странную нежность. Ведь все они одинаковы здесь: одинаково грязные, одинаково голодные, одинаково напуганные.

Он повернулся на другой бок, прижав руки к груди, чтобы хоть чуть‑чуть согреться. В голову лезли воспоминания: мать, сидящая у окна с вышивкой; отец, что‑то строгий и одновременно добрый; старый друг из труппы, с которым они спорили ночами напролёт о Чехове и Шекспире.

Теперь все это казалось другим миром, далёкой планетой, до которой не дотянуться. Но именно эти воспоминания и давали силы.

Наутро их подняли рано. Строй, перекличка, крики на ломаном русском. Алексей заметил, что некоторые пленные выглядели ещё хуже, чем накануне: тусклые глаза, ввалившиеся щёки, лица, на которых читалось одно слово – «сдаюсь».

Он постарался не смотреть на них. Боялся, что эта безнадёжность может заразить.

Его взгляд снова встретился с тем внимательным мужчиной, что смотрел на него вчера на плацу. На этот раз мужчина слегка кивнул. Алексей тоже едва заметно кивнул в ответ. Маленький знак: «Я тебя вижу. И ты меня видишь».

После переклички их повели работать. Алексей попал в группу, которой поручили разгружать вагоны с углем. Работали быстро, почти бегом. За малейшее промедление били палками.

Лопата резала руки, пальцы быстро покрылись ссадинами, в трещинах появилась кровь, но Алексей не переставал. Он думал только об одном: «Двигайся. Дыши. Не показывай слабость».

Когда вернулись в барак, Алексей сел в своём углу и впервые за всё время позволил себе внимательно разглядеть людей вокруг.

Он мысленно делал то, что привык делать на репетициях: «читка» лиц, поз, жестов.

Высокий худой с горящими глазами – видно, что ещё не смирился. Коренастый с широкой челюстью – скорее всего, упрямый, но может быть вспыльчивым.

Молодой с обожжёнными руками – взгляд испуганный, но готов слушать.

Он даже не формулировал для себя, зачем это делает. Просто знал: в этом есть смысл. Возможно, эти люди ещё понадобятся. Возможно, вместе с ними у него будет шанс.

Так проходили дни. Алексей всё больше узнавал лагерь: ритм смены караула, привычки отдельных охранников, время, когда лучше не попадаться на глаза.

Он отмечал в памяти, как солдаты в вышках ведут себя вечером, кто из них курит, кто чаще отвлекается, кто орёт без причины, а кто наоборот старается не трогать пленных лишний раз.

Каждый вечер в бараке он подолгу не спал. Слушал, как дышат люди вокруг, как скрипят нары, как снаружи воют собаки. Эти звуки стали частью лагерной музыки, страшной и однообразной.

Но в этих звуках Алексей учился слышать нюансы. Это было как в театре: одна и та же сцена, но каждый раз актёры играют чуть‑чуть по‑другому. И в этих «чуть‑чуть» решается всё.

Глава 2. «Семь масок для одного шанса»

В холодном свете лагерного утра Алексей – «Актёр» – сидел, прислонившись спиной к сырой стене барака, и смотрел на людей.

На первый взгляд – просто уставшие, измученные пленники, каждый в своей боли и страхе. Но для него это было не так. В голове медленно складывался другой рисунок: не просто лица, а возможные роли, возможные маски, возможные пути к спасению.

Сначала он и сам не заметил, как эти мысли начали в нём рождаться. Сперва это было чем‑то вроде актёрского упражнения: «А если бы я ставил спектакль? Кого бы выбрал на какие роли?» Но очень быстро Алексей понял, что думает не о спектакле.

Он мысленно готовил побег. Не как отчаянный бросок, не как последнюю надежду, а как тщательно продуманную постановку, в которой у каждого будет своя роль, своя реплика и своё место.

Он не делился этими мыслями ни с кем. Здесь, в лагере, слова могли убить быстрее пули. Но в его голове постепенно выстраивалась почти режиссёрская схема: кто что сделает, кто за что будет отвечать.

Побег – это не просто вырваться за проволоку. Побег – это постановка, где ошибка одного ломает всё.

Алексей начал с главного: как выйти из барака.

Он знал, что в каждом бараке есть слабые места. Доски сгнили от сырости, гвозди торчат ржавые, а охранники не всегда бдительны ночью, особенно если напьются.

Но самому сделать лазейку – невозможно. Нужно двое: один работает, другой страхует и подаёт инструменты.

Он приглядывался к разным людям. Смотрел, как они двигаются, как разговаривают, как реагируют на окрик немца или удар палкой. Так он заметил двоих.

Первый – Сидорчук. Крепкий, невысокий, но с широкими плечами и руками, натруженными, словно он с детства знал тяжёлую работу. В движениях Сидорчука была какая‑то внутренняя собранность, будто он всё время готов к чему‑то.

Раз или два Алексей видел, как тот, даже получив удар от конвоира, не ругался, не кричал, а только чуть прищурил глаза, и в этом взгляде читалась сталь. Не злоба, а именно твёрдость.

Второй – Мальков. Тоже из крепких, но другой склад: чуть выше ростом, сухой, жилистый. На лице – хитринка, а в жестах – осторожность. Он никогда не вставал в первый ряд, не спорил, но и не терялся, если что‑то шло не так.

Алексей заметил, как Мальков умеет работать быстро и тихо: на разгрузке вагонов тот таскал мешки так, что казалось, двигается тенью, а не человеком.

«Эти двое могли бы сделать лазейку, – думал Алексей. – Сидорчук – сила и упорство, Мальков – ловкость и смекалка. Вместе – хорошая пара».

Следующий вопрос был не проще: как скрыться после выхода из барака. В лагере каждую ночь вывозят трупы умерших пленных. Их складывают в мешках, а потом везут к месту сожжения за территорией.

Алексей слышал об этом ещё в первые дни. И сразу подумал: если лечь среди мёртвых – можно уехать из лагеря. Но для этого нужно, чтобы кто‑то помог спрятаться.

Он знал, что работа с трупами тяжёлая, отвратительная и страшная. Немногие согласятся, даже если сами хотят бежать.

Для этого нужны люди с особым складом характера: те, кто может не отвести взгляд от смерти.

И тут Алексей снова вспомнил двух братьев. Он не знал их имён, но все в бараке называли их Шмель и Игла. Оба худые, тёмноволосые, с быстрыми глазами.

Ходили всегда вместе, говорили тихо, между собой, словно весь остальной мир их не интересовал. У Шмеля взгляд был чуть мягче, у Иглы – резкий, колючий.