Аслиддин Каланов – Побег из концлагеря (страница 1)
Аслиддин Каланов
Побег из концлагеря
Глава 1. «За колючей тенью»
Первые минуты, когда Алексей очнулся в трясущемся кузове грузовика, казались ему каким-то странным сном. Голова тяжёлая, губы пересохшие, тело ломит от усталости и голода.
Он попытался вспомнить, как сюда попал, но память отозвалась болью, как будто по ней ударили прикладом. Вспышки картинок: снег, крики, выстрелы, мерзлая земля, густой дым… Потом тьма.
А теперь – деревянные борта кузова, запах грязи и пота, и рядом такие же, как он, оборванные, голодные, растерянные люди.
Алексей медленно поднял голову. Напротив него сидел молодой парень с обмотанной бинтом рукой. Лицо грязное, глаза настороженные, но в них ещё теплилась надежда.
Рядом с ним – худощавый пожилой мужчина, опустивший голову, будто смирившийся с участью. За спиной раздавался тяжёлый кашель кого-то ещё. Алексей сглотнул, чувствуя вязкую горечь во рту, и попытался сесть ровнее.
Машина тряслась по разбитой дороге где-то в глубинке Польши.
Он не знал, куда их везут. Не знал даже, сколько времени прошло с тех пор, как он оказался в плену. Ему казалось, что вся его прежняя жизнь – театральная студия в Ленинграде, друзья, шумные посиделки, сцена, на которой он мог стать кем угодно, кроме себя самого, – всё это было в другой, нереальной жизни.
Теперь осталась только усталость, страх и боль в ребрах, где, кажется, была трещина.
Грузовик остановился. Раздался резкий крик на немецком. Людей начали выталкивать из кузова. Алексей спрыгнул на землю, почувствовав, как ноги предательски подкашиваются. Земля под ногами была твёрдая, промёрзшая, с тонкой коркой снега. Вокруг стояли другие машины, из которых тоже выгружали пленных.
Всего их было человек сто, может больше. Все – измождённые, в рваной форме или вовсе без шинелей, с пустыми глазами.
Алексей огляделся. Высокий забор из колючей проволоки, вышки с пулемётами, серые бараки. По лагерю медленно расхаживали часовые с овчарками.
В воздухе пахло гарью и чем-то кислым, едким. Алексей вспомнил рассказы о таких лагерях. Где-то внутри всё сжалось. Ему стало страшно, по-настоящему страшно – не как под обстрелом, не как в окопах, а глубоко, до дрожи в коленях.
– Руки за голову! – проревел конвоир на ломаном русском.
Алексей послушно поднял руки. Пленные, спотыкаясь, выстраивались в шеренгу. Немцы ходили вдоль строя, тыкали прикладами, били тех, кто не успел поднять руки или пошевелился.
Один солдат выдернул из строя подростка лет шестнадцати и, не сказав ни слова, ударил его прикладом в лицо. Подросток упал, а конвоир прошёл дальше, даже не посмотрев.
Алексей сжал зубы, чтобы не застонать. У него перед глазами всё плыло. Мысли прыгали, путались. Он старался дышать ровно, вспоминал свои актёрские тренировки: «Не показывай страх. Страх – это запах. Они его чуют». Но сердце билось так, что казалось, немцы услышат.
Они стояли так долго, что ноги затекли. Потом их погнали к баракам. Проходя мимо вышек, Алексей встретился взглядом с немецким солдатом лет сорока. У того были усталые глаза, словно он смотрел сквозь пленных, не видя их.
В этот миг Алексей вдруг понял, что и этот солдат тоже пленник – только другого лагеря, своего страха и приказов.
В бараке пахло плесенью, потом и грязью. Доски стен были сырыми, на полу – тонкий слой соломы. Людей загнали внутрь, как скот. Алексей сел в угол, обняв колени.
Кто-то рядом тихо плакал. Кто-то шептал молитву. Кто-то просто смотрел в никуда.
В голове у Алексея медленно выстраивалась мысль: «Я жив. Значит, есть шанс». Он знал, что должен будет выжить. Не просто ждать, не просто верить – выжить. Что бы ни случилось.
Алексей сидел в углу барака, чувствуя, как усталость медленно стягивает кожу на лице. Рядом кто‑то кашлял, кто‑то тихо стонал во сне.
Казалось, весь мир сжался до этого сырого помещения, грязной соломы и рваных одеял, в которые завернулись измученные люди.
Он пытался вспомнить дорогу в лагерь, лица тех, кто был рядом в кузове. Запоминать лица – это привычка, оставшаяся у него с довоенных времён, когда Алексей, актёр по профессии и призванию, часами наблюдал за прохожими, подмечая детали: привычку трогать кончик носа, походку, странный изгиб бровей.
Теперь эта привычка стала чем‑то большим, почти инстинктом выживания: видеть людей такими, какие они есть, без слов, за одну‑две секунды.
В голове всё ещё звучал глухой гул грузовика, будто ехал не он, а его собственная память. Перед глазами стояли кадры: холодный рассвет, серое небо, фигуры солдат с овчарками, крик на ломаном русском. Иногда эти образы перемежались воспоминаниями из мирной жизни: тёплый свет закулисья, пыль на подмостках, смех друзей, запах грима.
Алексей заставлял себя отгонять эти воспоминания: больнее всего помнить то, чего больше нет.
В какой‑то момент он заметил старика с усталым лицом, который сидел у стены, опустив голову. У старика были крупные, словно натруженные руки, и седые волосы, в грязи почти сливавшиеся с соломой.
Глаза старика были закрыты, но по дрожи ресниц Алексей понял, что тот не спит, а просто не хочет смотреть на реальность.
Неподалёку, на жёстких нарах, лежал раненый солдат, молодой, почти мальчишка, лет девятнадцати. Рука его была перебинтована, бинт уже пропитался кровью.
На лице парня застыло какое‑то странное выражение – смесь ужаса и упорства. Алексей подумал: «Держись, парень». Но вслух не сказал ничего. Здесь, в этом мрачном месте, слова имели вес и цену, и лишние могли стоить слишком дорого.
Прошло несколько часов или вечность. Время перестало иметь смысл. В какой‑то момент в барак вошёл немецкий охранник, высокий, костлявый, с острым носом и холодными глазами.
Он быстро обвёл взглядом пленных, что‑то коротко крикнул по‑немецки. За ним вошли двое солдат помоложе, с нагайками в руках.
– Все встали! – рявкнул один из них на ломаном русском.
Пленные поднялись, кто‑то медленно, кто‑то почти сразу. Алексей тоже встал, ощутив, как хрустят затёкшие суставы. В лагере, как он понял, не было времени приходить в себя.
Их вывели из барака и выстроили на плацу. Морозный воздух обжёг лёгкие, а снег под ногами скрипел, смешиваясь с грязью и кровью. Алексей огляделся: по периметру лагеря – вышки с пулемётами, между вышками – забор из колючей проволоки, а за забором – серая бесконечность поля.
Вдалеке виднелись силуэты других бараков и низкие здания, из труб которых медленно поднимался дым.
Один из немцев вышел вперёд. Было видно, что он тут главный: на его шинели сверкали знаки различия, лицо выражало холодное презрение.
Он заговорил на немецком, медленно и чётко, словно любуясь собой. Алексей понимал лишь отдельные слова: «Дисциплина… труд… наказание… смерть…». Рядом кто‑то переводил шёпотом: «Кто попытается бежать – будет расстрелян. Болезни, слабость – ваши проблемы. Работаете на рейх».
Алексей слушал, и внутри у него постепенно рождалась странная смесь страха и… любопытства. Он всегда говорил, что актёр должен смотреть на всё, даже на ужас, с интересом.
Он словно смотрел на происходящее со стороны, запоминал лица, интонации, запахи. И это спасало.
Вдруг Алексей почувствовал, что на него смотрят. Он поднял глаза и встретился взглядом с другим военнопленным – невысоким человеком с выразительным, умным лицом.
У того был внимательный, цепкий взгляд, как у человека, который привык читать людей. Их взгляды встретились на секунду, и этого хватило, чтобы понять: тот тоже смотрит на мир не только как жертва, но и как наблюдатель. Алексей отвёл взгляд, но в памяти отложилось: «Надо будет узнать, кто он».
После переклички пленных погнали к складам. Там каждому выдали по миске и ложке – ржавым, с зазубринами, но всё‑таки.
Алексей получил свою миску, поднёс к лицу и вдохнул запах железа. В бараке миска будет ценностью. Её могли украсть, разбить, и тогда – голод.
Кормили их баландой: мутная жидкость, в которой плавали ошмётки капусты и что‑то похожее на кожуру картошки. Алексей ел медленно, стараясь растянуть это жалкое подобие еды.
Вкус был отвратителен, но организм требовал хоть чего‑то.
После еды снова построение, снова крики. Алексей ловил обрывки фраз, жесты, взгляд охранников. Он пытался понять, кто из них жестокий, кто равнодушный, кто трусливый.
Внутри зрела мысль: если хочешь выжить – нужно знать их. Нужно видеть не только силу врага, но и его слабости.
Когда их вернули в барак, день уже клонился к вечеру. За окнами быстро темнело, и лагерь погружался в холодную синюю тьму. На вышках зажглись прожекторы, лучи которых медленно ползли по двору, выискивая движение.
Алексей сел на своё место у стены. Рядом с ним расположились трое мужчин: высокий и худой, со следами былой силы; низкий коренастый с широкой челюстью; и совсем молодой парнишка с обожжёнными руками.
Они говорили вполголоса, осторожно. Алексей слушал, не вмешиваясь. Разговор шёл о том, сколько здесь выживают. О том, что некоторых отправляют на тяжёлые работы в шахты, и они больше не возвращаются. О том, что каждую неделю кого‑то убивают за нарушение дисциплины.
Слово «побег» звучало один раз, и то в виде проклятия. «Бежать? Да кому удавалось? Всех ловят и расстреливают», – сказал низкий коренастый, и в его голосе прозвучало усталое смирение.
Алексей не спорил. Он только слушал. В его голове уже появлялись первые тени мыслей, ещё неоформленных. Он знал: думать вслух об этом нельзя. Даже шёпотом. Пока нельзя.