Аскер Батицкий – Слова которые нельзя дочитать (страница 2)

Виктория закрыла телефон. Сердце стучало чуть быстрее, чем нужно, но не от страха — от того самого чувства, которое заставляло её работать в издательстве, а не где-нибудь ещё. Чувство, когда ты держишь в руках текст, которого не должно быть. Текст, который никто не знает. Текст, который нашёл именно тебя.

Она допила холодный чай, не почувствовав вкуса. Потом сделала то, чего не делала уже давно — взяла блокнот, который лежал в ящике кухонного стола (там же, где часы Андрея, но она старалась на них не смотреть), и записала: «Книга. Нет данных. Шрифт неизвестен. Бумага старая. Текст не найден в интернете. История женщины по имени Нина, 1971 год, перрон, поезд, осталась. Через тридцать лет — та же кухня, тот же вопрос».

Потом подумала и добавила: «Почему мне?».

Часы на стене показывали полночь. Виктория закрыла книгу, погладила обложку — привычка, унаследованная от первого редактора, который говорил: «Книга — это не товар, а собеседник, а с собеседником здороваются за руку». Поднялась, положила книгу на тумбочку у кровати. Легла. Долго смотрела в потолок. За стеной, у соседей, работал телевизор — слышались обрывки новостей, чьё-то «спасибо», чей-то смех. Потом всё стихло.

Виктория закрыла глаза. И увидела перрон.

Не свой — тот. С зелёными вагонами, с проводницей в форменном платье, с тополями и белой известкой. Нина стояла на краю платформы, спиной к Виктории, лицом к поезду. Она не оборачивалась. Просто стояла. И Виктория знала — не из текста, а из самого сна — что Нина сейчас решает. Что её ноги тяжелеют. Что мужчина за спиной молчит и курит. Что мать ждёт. Что поезд ждёт. Что все ждут, и никто не торопит.

Виктория хотела крикнуть ей: «Садись!». Но из горла не вышло ни звука. Она открыла рот — и там не было слов. Как будто язык, на котором она хотела говорить, ещё не придумали. Или уже забыли.

Она проснулась в четыре утра от того, что задрожала стена — соседи сверху двигали мебель, как они делали каждую ночь. Полежала, глядя в темноту. Потом повернулась, взяла книгу с тумбочки, открыла на первой странице и перечитала первую строчку.

«Нина стояла на перроне, и чем дольше стояла, тем тяжелее становились ноги».

Нет. Всё было на месте. Слова не изменились. Шрифт тот же. Бумага та же. Только теперь, в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь шторы, ей показалось, что на полях страницы — левее текста, у самого корешка — что-то написано. Мелко, карандашом, тонким почерком. Она поднесла книгу к глазам.

«А ты бы осталась?»

Не её почерк. Не её карандаш. Чужой вопрос, написанный кем-то, кто держал эту книгу до неё.

Виктория перелистнула несколько страниц. Ещё пометки. Другой почерк, другие чернила: «А тебе хватило бы на тридцать лет?». Третий — синей ручкой, размашисто: «Я остался». Четвёртый — почти стёршийся, будто по нему провели ластиком: «Я тоже не села».

Книга прошла через десятки рук. Каждый оставил след. Каждый читал, писал что-то на полях — и уходил. Не дочитав.

Виктория взяла карандаш с тумбочки — тот, которым Алиса делала наброски в школьной тетради. Поднесла к странице. Рука зависла. Она никогда не писала на полях чужих книг — это было нарушением всех редакторских правил. Писать в книге — значит признать, что она твоя. А эта книга была не её. Она была ничья.

Но рука сама написала. Мелко, почти прижавшись к корешку, чтобы не задеть чужой текст:

«Я бы села в поезд».

Виктория закрыла книгу. Положила на тумбочку. Легла. За окном начинало светать — серый, ноябрьский свет, который в Краснодаре почти не бывает по-настоящему тёмным. Она закрыла глаза и подумала: завтра нужно проверить, кто мог прислать этот пакет. Почта — не магия, отправитель где-то есть. Запись в почтовом реестре, штамп, вес, дата. Всё это можно найти. Она редактор. Она умеет искать.

Но заснула она не с этим. Заснула она с образом Нины на перроне — спиной к ней, лицом к поезду. Нина не обернулась. И Виктория знала: если бы обернулась — это уже был бы другой конец.

Утром она встала в шесть. Часы Андрея в ящике стола тикали — тихо, настойчиво, будто напоминали о чём-то, что она не хотела помнить. Виктория оделась, собрала сумку, положила книгу внутрь — между блокнотом и папкой с рукописью, которую нужно было править до обеда. Проверила отражение в зеркале: спокойное лицо, собранные волосы, лёгкие тени под глазами. Нормально. Всё нормально.

На столе, рядом с пустой чашкой, лежал блокнот. Последняя запись: «Почему мне?».

Виктория захлопнула блокнот, сунула его в сумку и вышла. За дверью было серое утро, пахло мокрым асфальтом и свежим хлебом из пекарни на первом этаже. Она шла к остановке, прижимая сумку к себе чуть крепче, чем обычно.

Книга лежала внутри. Тонкая, потрёпанная, без названия. И с новым вопросом на полях первой страницы — её вопросом, её карандашом.

«Я бы села в поезд».

Глава 2. Кто это написал

Утро в издательстве начиналось одинаково. Виктория приходила в восемь, наливала кофе из кофемашины, которая работала только если постучать по ней сбоку — кто-то из коллег говорил, что это «энергетическое воздействие», но Виктория подозревала, что просто разболтался лоток для капсул — и садилась за стол. Стол у неё был у окна, не потому что она заслужила, а потому что окно выходило на глухую стену соседнего здания, и никто другой не хотел. Виктории было всё равно. Она не любила смотреть на улицу во время работы — отвлекало.

Сегодня она села, открыла ноутбук, вывела на экран рукопись, которую нужно было править до обеда. Автор — женщина из Ростова, пишет детективы для серии «Южный город». Текст был не плохой, но рыхлый: длинные описания, лишние диалоги, второстепенные персонажи, которые появлялись, чтобы сказать одну фразу, и исчезали навсегда. Виктория знала этот тип авторов — они искренне любили своих героев и не могли никого обидеть вырезанием. Ей приходилось обижать за них.

Она начала править. Первый абзац — хорошо, ритм правильный, но «тусклое небо нависло над городом, словно крышка старого сундука» — метафора перегружена. Небо и сундук, крышка и нависло — четыре образа в одной фразе, глаз спотыкается. Виктория вычеркнула «словно крышка старого сундука», оставила «тусклое небо нависло над городом». Лучше. Проще. Дышит.

Второй абзац. Герой выходит из подъезда, осматривается, замечает машину, припаркованную у тротуара, описывает её цвет, марку, номер. Виктория вычеркнула марку и номер — читателю всё равно, это не улика, а атмосфера. Оставила «серая машина у тротуара». Проверила — не задело ли вычёркивание ничего дальше. Не задело. Номер в сюжете не всплывал.

Третий абзац. Героиня готовит завтрак. Омлет. Описывается процесс: разбивает яйца, взбивает вилкой, добавляет молоко, солит, разогревает сковороду. Виктория нахмурилась. Зачем? Это не раскрывает персонажа, не двигает сюжет, не создаёт настроение. Это просто — омлет. Она вычеркнула весь абзац, кроме последней фразы: «Она села за стол и стала есть, глядя в окно». Эта фраза работала. Здесь была героиня — одна, с тарелкой, у окна. Образ. Остальное — кухонный рецепт.

Она правил текст, и привычка работала как метроном: фраза — проверить, абзац — проверить, сцена — проверить. Лишнее убрать, нужное оставить, ритм выровнять. Но сегодня что-то сбивало. Не текст — текст был обычный. Что-то внутри.

Виктория поймала себя на том, что смотрит не на экран, а на сумку, которая висела на спинке стула. Книга лежала внутри, между блокнотом и папкой. Она принесла её. Не собиралась — просто утром, собираясь на работу, положила. Как кладут зонт, когда на улице облака: может, не понадобится, но спокойнее, когда с собой.

Она вернулась к тексту. Ещё абзац. Герой идёт по улице, встречает знакомого, они обмениваются фразами. Диалог длинный, три реплики без действия, чистая болтовня. Виктория стала вычёркивать — и вдруг увидела, что мысленно проверяет не только рукопись, но и книгу. Текст из пакета. Шрифт, поля, плотность набора. Она поймала себя на том, что сравнивает: в рукописи кегль четырнадцатый, интерлиньяж полуторный, поля стандартные. В книге — всё другое. Не хуже, не лучше — другое. Будто книгу набирал не верстальщик, а кто-то, кто знал о тексте что-то, чего верстальщики не знали.

Виктория откинулась на стуле. Допила кофе — остывший, горький. Посмотрела в окно на глухую стену. Стена была серая, с трещиной посередине, из которой росла трава. Каждый год трава высыхала, а весной вырастала снова. Виктория смотрела на неё каждый день и каждый день не думала о ней. Сегодня — подумала. Трава росла из трещины, потому что не могла расти из стены. Она выбрала единственное место, где было можно.

Виктория вернулась к рукописи. Доправила до обеда, отправила автору с пометкой «посмотрите правки, особенно в третьей главе, там много лишних действующих лиц». Пошла в столовую — на втором этаже, дешёвая, с запахом борща и пластиковыми подносами. Села у окна — другого, не того, что у стены. Это окно выходило во двор, где росла старая акация. Виктория ела суп и думала.

Она думала о том, что весь день, пока правила чужой текст, в голове крутился другой текст. Нина на перроне. Зелёные вагоны. Тридцать лет пустоты. И пометки на полях — чужие руки, чужие вопросы, чужие признания. Кто-то написал «я остался». Кто-то — «я тоже не села». Кто-то ставил крестик, как ставят в бухгалтерии, когда строчка закрыта. Каждый оставил след. Каждый ушёл. Никто не дочитал.