Ашимов И.А. – По ту сторону Тегерека: Философия спасения разума в эпоху ИИ (страница 6)

Рассказ Курбанбай-тага не был стройным и сухим докладом. Он говорил эмоционально, то переходя на доверительный шепот, то возвышая голос, порой возвращаясь к уже сказанному или внезапно перескакивая через десятилетия. Его повествование напоминало горную реку — бурную, непредсказуемую, временами хаотичную. Однако это ничуть не портило впечатление. Напротив, хаос слов искупался живым участием слушателей: то один, то другой родич вставлял веское замечание, дополнял картину яркой деталью или полностью перехватывал нить, чтобы описать особо важный эпизод.

Небо оставалось безупречно чистым. Полная луна уже начала свой неспешный спуск на юго-запад, и в её холодном сиянии Тегерек проступал отчетливо, как гигантская каменная сфера, упавшая с небес. Все сидящие в кругу, казалось, замерли, охваченные сложным чувством — смесью благоговейного восхищения и тревожного ожидания, будто сама гора слушала их слова.

В разговор вступил Салям-ава: — Старики баяли, что в прежние времена на подступах к этой вершине бесследно исчезли несколько смельчаков. Гора не прощает дерзости. Подъем к самому пику невозможен — на нем лежит древнее заклятье, оберегающее покой замурованной в камне силы.

Он посмотрел прямо на меня, и в его глазах блеснул лунный свет: — Говорят, раньше существовал обряд: мужчины нашего рода, истинные «кара-кулы», совершали ритуальный обход горы. Само наше имя — «черные рабы» — означает, что мы по преданию являемся вечными стражами и охранителями покоя Тегерека.

Голоса предков: Метафизика кара-кулов.

Чем дольше я слушал, тем сильнее росло моё изумление. Я поражался особому мироощущению этих людей — на вид простых и бесхитростных, но внутри таящих непомерную сложность. Каждое их чувство, каждая мысль в этом ночном разговоре приобретали десятки тончайших нюансов. Мне открылась истина: они живут по своим, неписаным законам, и в этой неторопливой, наивной, но колоритно окрашенной жизни была своя непостижимая прелесть. Мне, привыкшему к бешеному ритму мегаполиса, где всё стремительно и непредсказуемо, этот мир казался вечным причалом, где даже легенды имеют плоть и кровь.

Меня до глубины души захватила и заставила задуматься древняя традиция кара-кулов — их обычай совершать ритуальный обход вокруг Тегерека. В моем воображении этот обряд вырисовывался не просто как дань прошлому, но как живой символ их сопричастности к великой легенде о саркофаге Зла. Казалось, этот мерный шаг вокруг горы олицетворяет для кара-кулов вечный круговорот их судеб и самого времени. Тегерек перестал быть для меня просто геологическим объектом — он возвышался как сакральное средоточие их веры и поклонения.

Теперь мне стали понятны мотивы деда: я вспомнил, как по пути в кишлак он внезапно попросил остановить машину прямо напротив Тегерека. Тогда он долго стоял, обратив взор к вершине, и читал поминальную молитву. В этом жесте было столько смирения и скрытого смысла, что я только сейчас начал осознавать его глубину.

Стало ясно и то, почему у чужаков, попадающих в эти края, рождаются суеверия и безотчетный страх. Глубокие, напоенные мраком каньоны и зевы пещер не могли не будоражить воображение, рисуя картины неведомых стран, населенных невидимыми существами. Жуткое, почти осязаемое безмолвие этой теснины словно хранило в себе нечто ужасающее — непостижимую и древнюю тайну, готовую вырваться наружу. Пока мне не удавалось облечь в слова всё увиденное и услышанное, но ощущение того, что я переступил порог иной планеты, стало почти физическим.

— Итак, — продолжал рассказчик, чей голос в ночной тишине звучал особенно веско, — древнее предание гласит, что в незапамятные времена эти края стонали под игом кровожадного Ажыдара. Это было так давно, что даже камни стерли даты. Расул, ты спрашивал меня: зачем людям понадобилось воздвигать этот колоссальный насып, который ныне зовется горой Тегерек?

Он сделал паузу, и в этот миг мое воображение, подстегнутое лунным светом и близостью горы, разыгралось не на шутку. Мне на мгновение почудилось, что громада Тегерека начала угрожающе раскачиваться, словно внутри него пробудилось древнее сердце. Вспыхнуло видение: вершина горы с грохотом откидывается, подобно раскаленной крышке казана, и в чернильное небо выбрасывается нечто бесформенное и злобное. Спустя мгновение я отчетливо «увидел» искаженную яростью морду Дракона, который длинным языком пламени лизнул звезды и скрылся за зубчатой грядой хребтов.

Гапар-молдо, заметив мое состояние, выдержал паузу и продолжил рассказ: — В ту памятную ночь, когда саркофаг был запечатан, один из наших предков по имени Аккул нарушил воцарившуюся тишину. Его вопрос прозвучал как вызов и мольба одновременно. Он обратился к мудрецу: «Скажите нам, уважаемый аксакал, мертв ли Ажыдар окончательно и бесповоротно? Ведь вы, утверждая, что мы одолели зверя и заточили его в этот склеп, одновременно настаиваете, чтобы мы вечно несли караул у его могилы». В этих словах Аккула крылся горький и проницательный смысл: зачем стеречь того, кто не может вернуться?

— И что же ответил Ак-киши-олуя? — выдохнул я, не в силах больше сдерживать нетерпение.

— Лик мудреца был суров, — ответил рассказчик. — Он произнес слова, которые мы помним до сих пор: «Ажыдар сейчас мертв. Но... в его природе заложена страшная способность — переживать собственные трагедии. Его сущность несет в себе яд возрождения. Считайте, что сегодня мы лишь на время сузили круг его власти, но не укоротили нить его бытия. Запомните: охранные заклинания со временем начнут слабеть. Под ветрами и дождями может зашататься и сам каменный саркофаг. Заклинаю вас: берегите это место. Трубите тревогу всякий раз, когда почувствуете дыхание Зла, ибо его сон не вечен».

В этом ответе мудреца заключалась вся трагедия нашего рода — быть вечными стражами у врат, за которыми дремлет хаос. Я смотрел на Тегерек, и он больше не казался мне просто горой. Он был застывшим обещанием новой битвы.

Под глубоким впечатлением от услышанного я кожей почувствовал, как по спинам присутствующих пробежал холодок. Казалось, в тот миг, когда древний мудрец произнес свое роковое признание, кровь застыла в жилах его слушателей. «Неужели беды и несчастья обречены на вечное возвращение? В чем наш неискупимый грех? За что судьба уготовала нам столь горькую участь?» — эти немые вопросы явственно читались в глазах людей, собравшихся у ночного костра.

Гапар-молдо, словно читая мои мысли и улавливая общее смятение, продолжил свой рассказ, и голос его зазвучал еще более проникновенно.

— В тот час великого испытания не все были готовы принять бремя вечного дозора, — произнес он. — Один из соплеменников по имени Карим, чье сердце было сокрушено скорбью, высказался с нескрываемой горечью: «Мы все стояли на краю гибели, и ради чего? Не лучше ли было вовремя собрать аил и откочевать подальше от этих проклятых скал — к цветущим садам Газы или к шумным рынкам Согда?»

Глава рода, старый и мудрый Ак-киши-олуя, с трудом поднялся на ноги. Он долго молчал, опираясь на посох и сдерживая праведный гнев, который темным пламенем вспыхнул в его глазах. Наконец он ответил, и каждое его слово падало в ночную тишину, как раскаленный свинец:

— А знаешь ли ты, сын мой, почему этот край называют «темным»? Только потому, что мы стали заслоном на пути тьмы. Ажыдар не успел расправить крылья над Газой, Согдом или берегами Яксарта. Его ярость не вырвалась за пределы нашей долины лишь потому, что мы принесли себя в жертву. Мы предотвратили бесчисленные горести миллионов людей, оставшись здесь. Ты сетуешь на жертвы? — мудрец горько усмехнулся. — Жертвы были неизбежны. И пусть души павших героев найдут свой вечный приют в райских кущах, ибо они купили жизнь для этого мира ценой своей крови.

Слова аксакала нашли отклик в большинстве сердец. Другой соплеменник, Таирбай, твердо произнес: — Вы правы, уважаемый аксакал. Если мы оставим дозор, если позволим саркофагу разрушиться, Ажыдар снова обретет свободу. И тогда первой падет не Газа и не Согд — первым погибнет наш род, и бежать будет некуда.

Слушая этот спор, я невольно погрузился в раздумья. Если принять за истину, что Зло не исчезает бесследно, а лишь меняет форму, оставаясь вечным и возвратным, то логика мудреца была безупречна. Во мне боролись два начала: городской рационализм, видящий во всем лишь архаичный миф, и холодная, беспощадная логика предков. Чему верить? Я поймал себя на мысли, что ищу компромисс — ту самую «золотую середину» здравого смысла. Хотя где-то в глубине души уже знал: в вопросах жизни и смерти здравый смысл часто оказывается слеп.

— У этой горы двоякая слава, — вступил в разговор Жолдош-ава, пытаясь подвести черту под сказанным. — С одной стороны, Тегерек — это памятник великому подвигу нашего народа. Мы не просто одолели зверя, мы создали каменную тюрьму и выставили стражу, завещав потомкам хранить целостность саркофага. Но с другой стороны... гора обрела зловещую тень. Она — как спящий вулкан. Все боятся того дня, когда Тегерек может расколоться.

В моей голове внезапно всплыли кадры из современных передач о паранормальных явлениях. Я подумал о Нишане, сыне Карим-ава. Быть может, под воздействием этой тяжелой, вековой энергии в его организме пробудился некий спящий «ген смерти»? Словно предвосхищая этот поворот моих мыслей, Саттар-ава продолжил повествование: