Ашимов И.А. – По ту сторону Тегерека: Философия спасения разума в эпоху ИИ (страница 5)

Эргеш-ава искренне удивился такому напору: — С чего вдруг такой интерес? Тебе уже кто-то успел нашептать о нем?

— Так, слышал обрывками, — уклонился от прямого ответа Дамир, а затем, не удержавшись, добавил с иронией: — А может, это всё просто красивая сказка для туристов?

— Может быть... — неопределенно протянул старик, но уже через мгновение его голос окреп, в нем зазвучал металл убежденности: — Хотя нет! Я верю, что всё это было взаправду. И тебе советую — поверь. В этом не только красота, поэтика, но и реальность и спасение. Он замолчал, вглядываясь в горизонт, а затем продолжил тише:

— Я всегда поражался тому, как легко люди клеймят непостижимое «предрассудками». Послушай, если бы эту историю поведал лишь один человек, я бы первым назвал его фантазером или безумцем. Но об этом шептали наши прадеды, об этом помнят горы. Разве может общая память целого народа быть всего лишь галлюцинацией?

Слушая Дамира, я ловил себя на мысли, что и сам начинаю тонуть в этой вязкой атмосфере древности. Мысли моих новых знакомых, их логика, их восприятие реальности — всё это было для меня в новинку. Я вновь и вновь прокручивал в голове недавнюю беседу с дедом, стараясь найти в ней опору.

— Запомни, Расул, народ в наших краях самобытный, — наставлял меня дед перед поездкой. — Наши сородичи внешне могут показаться бесхитростными, но в этой простоте скрыта глубокая, многослойная мудрость. У них особый строй души: они оперируют простыми категориями, но видят суть вещей куда пронзительнее нас. Тебе, городскому человеку, будет непросто выстроить с ними лад. Обычную светскую учтивость здесь не ценят — её нужно заменить искренностью, почтительным терпением и вескостью каждого слова. Только так ты проложишь тропинку к их доверию. Они принимают тебя как своего по праву крови, ты для них — часть единого целого. Никогда не смей об этом забывать.

Однако внутри меня всё же тлел огонек сомнения. Я понимал, что наступила иная эпоха — время скоростей, цифровых технологий и рационального анализа. Мы ведь принадлежим к другому, куда более сложному и динамичному миру. Наши нравы и обычаи не отличаются такой прямолинейной искренностью, в них нет той гранитной непреложности, что царит здесь.

Здесь, у подножия Тегерека, мир казался архаичным до предела, а время не бежало, а тягуче текло, подобно густому золотистому сиропу. Я понимал, что современной молодежи жизненно необходимы драйв, многогранность и перемены. Разумеется, я осознавал, что восставать против древних устоев можно лишь тогда, когда на твоей стороне железная логика. Но, глядя на закатное пламя, лизавшее склоны священной горы, я начинал догадываться – «жизнь не зиждется на одной лишь логике». Остается вопрос: где же в этой системе координат место для человеческого сердца? И что делать, когда сердце начинает биться в унисон с древним мифом?

Возвращение к истокам: земли, вода и кровь рода.

Вечер неумолимо вступал в свои права. Солнце, коснувшись кромки горизонта, бросало последние, ослепительные лучи прямо в глаза, заставляя щуриться. В этом золотистом мареве мы наконец въехали в пределы родового аила.

«Ну и дыра!» — такова была моя первая, импульсивная мысль, когда я окинул взглядом Чоюнчу. Поначалу аил произвел гнетущее впечатление: два десятка хижин, слепленных из красноватой и серой глины, казались случайными каплями, разбросанными по суровым складкам предгорья. Между адырами, подобно капризной змее, вилась пыльная дорога. Пейзаж вокруг выглядел безжалостным: бурая, растрескавшаяся земля, покрытая лишь чахлой осокой и редкими островками кустарников. Казалось, по этим холмам прошлись огненным смерчем, выжигая всё живое — настолько сухой и безжизненной выглядела эта часть склона.

Однако стоило нам спуститься чуть ниже, буквально на полсотни метров, как картина волшебным образом преобразилась. Там, где протекал широкий полноводный арык, начиналась иная жизнь. Глаз радовали сочные травы, пышные кроны тутовников, гибкие ивы и густые заросли камыша. Это был поразительный контраст: торжество жизни рядом с безмолвием пустыни. Всё, что открывалось взору, являло собой пример высшей гармонии стихий и времени — подлинный природный симбиоз, где суровость гор смягчалась благодатью воды.

Дед попросил остановить машину на возвышенности, откуда Чоюнчу был виден как на ладони. Мы дружно высыпали наружу, подставляя лица прохладному вечернему бризу.

— Вот они, родные места... — с глубоким вздохом произнес дедушка. В его голосе звучала такая нежность, какую не встретишь в городе. — Здесь всё дышит памятью: каждый камень, каждый двор, лица людей и эти вечные горы. Здесь царит подлинный покой, которого так не хватает в суете. Знаете, я бы, не задумываясь, переехал сюда навсегда.

Он посмотрел на нас с Дамиром — испытующе, с легкой долей иронии, словно задавая немой вопрос: «А вы, дети цивилизации, смогли бы почувствовать этот зов?» Мы с братом лишь переглянулись, не зная, что ответить. В наших молодых душах городская тяга к комфорту и динамике еще слишком сильно спорила с этой тихой, созерцательной красотой.

Между тем, небо превратилось в холст гениального художника: на западе полыхал неистовый вулкан заката, заливая облака багрянцем, а на востоке, в густеющей синеве, одна за другой начали проступать низкие, удивительно яркие звезды.

В самом аиле нас ждал прием, который невозможно забыть. Вот она, малая родина в своем истинном проявлении: нас встретили не просто горячо, а с той всеобъемлющей сердечностью, которая бывает только в кругу большой семьи. Казалось, каждый житель Чоюнчу считал своим долгом обнять нас, расцеловать и произнести слова благословения. Потоки искренних приветствий и теплых пожеланий захлестнули нас. Эта неподдельная радость родственников трогала до глубины души.

Мы собрались в просторном гостеприимном доме Салям-ава. Вокруг нас тесным кольцом сели близкие и дальние сородичи. Здесь были те, кого мы знали с детства, и те, о чьем существовании я раньше только догадывался: Сайтмурат-ава, Омурзак-ава, Мансур-ава, Гапар-ава, Эргеш-ава, Кадыр-тага, Кудайберди-тага, Каттабек-ава, Жаныбек-ава, Бавабек-ава, Алимбек-ава, Эшанкул-ава, Кожоназар-ава, Исманали-ава, Мухтар-тага, Турдубек-ава, Аккул-ава,... Всех имен было не перечесть, но каждое лицо светилось мудростью и добротой.

В этом кругу не было места условностям, лжи или наигранности. Только открытость, искренность и удивительная доброжелательность. В какой-то момент я поймал себя на мысли: а что еще, собственно, нужно человеку в этом подлунном мире? Здесь, среди своих, мы с дедом чувствовали себя по-настоящему дома. Только сейчас ко мне пришло осознание, что ни один городской комфорт не заменит этого родства душ, этой близости суждений и покоя, который рождается из уверенности: тебя здесь любят и всегда ждут.

Особое тепло исходило от женщин нашего рода — наших апа, эже и жене. Ханзат-эне, Чинихал-эне, Чынар-эне, Чолпон-эне, Дана-эже, Минавар-эже, Мария-эне... В глазах каждой из них читалась безграничная нежность и забота, словно мы были их собственными сыновьями, вернувшимися из долгого и опасного странствия. В этой атмосфере всеобщего единства даже суровый облик аила перестал казаться мне «дырой» — теперь он виделся мне надежной крепостью, хранившей самое ценное, что есть у человека: его корни.

Вечерняя трапеза, наполненная теплом родственных встреч и неспешными разговорами, затянулась до глубокой ночи. Когда последние отблески заката окончательно утонули в наступившей тьме, женщины и дети покинули круг, отправляясь на покой. Мужчины же, следуя неписаному закону гостеприимства и чествуя приезд моего деда, решили провести «Кадыр-тун» — священную ночь бдения и откровений. Это время предназначено для молитв, глубоких раздумий и тихих бесед, которые завершаются лишь с первыми лучами солнца и утренним намазом.

Я знал об этом обычае, но мое сердце билось в ином ритме: мне не терпелось наконец услышать легенду о Тегереке. Полночь уже вступила в свои права. Небо, густое и иссиня-черное, было расшито ярким бисером звезд, а полная луна заливала долину призрачным, серебристым светом.

Наконец, не в силах больше сдерживать любопытство, я обратился к Курбанбай-тага:

— Тага, вы — один из старейших хранителей памяти в нашем аиле. Ваше слово веско, а знания глубоки. Расскажите мне о мифе, что неразрывно связан с Тегереком. Я уверен, что все присутствующие слышали эту историю множество раз, но для меня она прозвучит впервые, как откровение.

Курбанбай-тага степенно поправил свой головной убор, обвел взглядом собравшихся и мягко улыбнулся: — Что ж, Расул, ты гость в этих краях, и твое желание законно. Я поведаю тебе всё, что сохранила моя память, как умею. А если нить моего рассказа где-то истончится, братья и сородичи помогут мне её восстановить. Слушай же...

Он начал издалека, уводя нас в туман веков, где время измеряется не годами, а поколениями. Эту легенду его прадед перенял от своего деда, а тот — от своего, и так до тех пор, пока память не коснулась эпохи, когда вольные саки только начинали осваивать эти суровые хребты.

— Тегерек — это не просто гора, — голос старика вибрировал от скрытого почтения. — Это мифический саркофаг, священный тотем нашего рода, который мы зовем «кара-кулы».