Ашимов И.А. – По ту сторону Тегерека: Философия спасения разума в эпоху ИИ (страница 8)

Спустя два часа тяжелого подъема мы наконец достигли гребня перевала Кара-Дабан. Перед нами открылась панорама такой ошеломительной мощи, что на мгновение я забыл, как дышать. Всё подтвердилось: прямо от наших ног начинался каньон, который, уходя вдаль, становился всё глубже и необъятнее. Справа и слева в него вливались другие саи, образуя сложный, ветвистый узор на лике земли. И в самом конце этот исполинский желоб упирался в массивное основание Тегерека, который величаво царил над более низкими отрогами хребта.

Картина была грандиозной: Тегерек в своем одиноком великолепии, застывшие в круговом дозоре горные кряжи, и лишь где-то бесконечно далеко внизу, словно мираж, виднелся крохотный изумрудный клочок живого мира — долина Ак-суу. Глядя на этот ландшафт, я невольно вспомнил два шедевра мировой живописи, ставшие классикой — «Падение Икара» Питера Брейгеля и «Прикосновение к вечности». В первой картине о трагедии героя напоминают лишь круги, расходящиеся по безразличной воде, в то время как мир продолжает жить своей повседневной жизнью. На второй же — на самой вершине мира стоит одинокая юрта и старик, обозревающий Вселенную с высоты своего опыта.

— Лучшего места, чтобы созерцать величие природы и вести беседы с самим собой, человек и придумать не мог, — заметил Айдар-тага, спешиваясь и присаживаясь рядом со мной на нагретый солнцем камень.

И он был прав. Отсюда можно было до бесконечности любоваться этой страной — страной первозданной красоты, сотворенной яростными стихиями. Но главным режиссером, художником и творцом здесь выступало солнце. Сидя на холме, мы воочию наблюдали акт великого творчества матушки-природы, поражаясь неисчерпаемому разнообразию красок, сюжетов и теней.

Я предался мечтам, вслух размышляя: — По аналогии с брейгелевским Икаром, тот крохотный зеленый оазис внизу, на фоне этого величественного, почти сюрреалистичного пейзажа, кажется мне истинным раем, затерянным в каменном хаосе. Вот бы здесь, на этом самом холме, соорудить по всему периметру сиденья. Чтобы можно было часами, в медленном вращении, наслаждаться этой божественной круговой панорамой!

Следом пришла и другая, более глубокая мысль: если следовать логике картины «Прикосновение к вечности», то сейчас мы сами — и этот старик рядом со мной, и я — стали частью этого вечного сюжета. Здесь, на Кара-Даване, время как будто потеряло свою линейность, позволив нам на краткий миг коснуться чего-то неизменного и святого.

Мы еще долго стояли в оцепенении, завороженные открывшейся панорамой, не в силах отвести взгляд от величественного и грозного безмолвия гор. Тишину, казавшуюся почти осязаемой, нарушил негромкий голос Мустапакул-ава:

— Расул, Дамир, вглядитесь в Тегерек еще раз. Какое чувство он рождает в вас теперь? На что, по-вашему, он похож в этом свете?

Я присмотрелся к массивному куполу, чей силуэт отчетливо выделялся на фоне неба, и внутри меня отозвалось тревожное воспоминание. — Если быть честным, он напоминает мне чернобыльский саркофаг, — ответил я, сам удивившись точности этого сравнения. — Да, точно! Один в один! — воскликнул Дамир, пораженный внезапным сходством древней горы с творением рук человеческих.

Молдо-ава медленно кивнул, подтверждая наши догадки: — Вы правы, дети мои. Сходство не только внешнее. Это может подтвердить наш Салям, которому волею судьбы довелось своими руками возводить тот самый, чернобыльский саркофаг.

Мы с Дамиром с нескрываемым изумлением посмотрели на Салям-ава. Раньше мы и помыслить не могли, что этот скромный человек был причастен к событиям мирового масштаба. В нашем представлении, сформированном голливудскими блокбастерами, спасители человечества всегда выглядели как титаны с литыми мускулами и стальным взглядом. А перед нами стоял Салям-ава — обычный, на первый взгляд, человек, каких тысячи, с натруженными руками и добрым, чуть усталым лицом. Оказалось, настоящие герои не носят плащей — они живут среди нас, в тихих горных аилах.

— Да, всё так и было, — негромко подтвердил Салям-ава, и его взгляд подернулся дымкой воспоминаний. — Когда прогремел взрыв на четвертом блоке, я проходил службу в воинской части всего в двадцати километрах от Припяти. Нас подняли по тревоге и бросили в самое пекло — мы были в числе первых, кто вошел в зону аварии. Пожар к тому времени почти укротили, но земля вокруг была усеяна графитовыми обломками, а разрушенный реактор продолжал извергать ядовитый дым в небо. Раненых уже развезли, город опустел... Нам выдали защитные костюмы и поставили задачу: обуздать невидимого зверя.

Он замолчал, словно вновь почувствовал тот металлический привкус на губах. В разговор вступил Ханзаман-тага: — Все мы когда-то верили, что век великих технологий принесет человечеству новое мышление — глубину взгляда и священную ответственность за будущее планеты. И доля правды в этом есть. Но случаются ошибки, «проколы» в великом замысле, и цена этих человеческих просчетов неизменно оборачивается планетарными трагедиями.

Слушая его, я вспомнил, как в школьные годы писал реферат о катастрофе на ЧАЭС. Память услужливо подсказала эпиграф, который я тогда выбрал — слова мрачного философа Эмиля-Мишеля Чорана: «…свыкшись с ужасным, мы переживаем сегодня сращение утопии с апокалипсисом. Обетованный „новый мир“ всё больше напоминает новый ад. Но мы с нетерпением ждем этого ада и даже считаем своим долгом поторапливать его приход».

Эта горькая истина раз за разом подтверждается историей. Несмотря на незаживающие раны Хиросимы и Нагасаки, человечество продолжает наращивать ядерные арсеналы. Несмотря на ужас Чернобыля и Фукусимы, по всей планете множатся сотни тысяч ядерных могильников. Все они — не что иное, как мины замедленного действия, заложенные под фундамент будущего.

Снова воцарилась пауза, тяжелая от осознания общности этих бед. — И масштабы этой угрозы растут по экспоненте, когда имеешь дело с современным атомом, — задумчиво произнес Айдар-тага. — Они разрастаются до размеров, которые разум отказывается осознавать. Трагедия Чернобыля — лишь первый звонок в этой симфонии предостережения.

Его мысль мягко подхватил Молдо-ава, вновь переводя взгляд на багряные склоны горы: — Знаешь, Расул, наш род зовут кара-кулами — хранителями и охранителями Тегерека. Но теперь ты видишь сам: эта мифическая гора и современный саркофаг над реактором — звенья одной цепи. Мы — стражи Зла, которое заперто в камне и бетоне. И неважно, пришло ли оно из древних легенд или из научных лабораторий — наша задача остается прежней: беречь мир от того, что спит внутри.

«А ведь в этом кроется вся соль истины», — пронеслось у меня в голове. Словно читая мои мысли, Каттабек-ава, директор местной школы и физик по призванию, внезапно воскликнул с воодушевлением. В его голосе звучал неподдельный пафос; чувствовалось, что этот человек бесконечно горд своей малой родиной и силой духа своих сородичей. Обернувшись к нам с Дамиром, он заговорил, чеканя слова:

— Вы люди образованные, грамотные, плоть от плоти академической среды. Имена Жолио-Кюри, Резерфорда и Бора для вас не пустой звук. Сцилард, Ферми, Курчатов, Мейтнер, Ган, Штрассман, Томсон, Оппенгеймер... Эта «могучая кучка» ядерной физики тридцатых годов заложила фундамент современной цивилизации. Каждый из них вложил свою искру в этот колоссальный костер науки, и сегодня трудно судить, чей вклад был весомее. Но за триумфом последовали Хиросима и Нагасаки — черные даты, принесшие мучительное осознание последствий. Человечество в ужасе отшатнулось от творцов смерти. Скажите мне прямо: как вы сами относитесь к этим людям?

Мы с Дамиром на мгновение растерялись от прямоты вопроса. Тяжелое молчание повисло над нами, прежде чем брат нашел слова.

— Знаете, — заговорил Дамир, — не только мир содрогнулся от их творений. Сами ученые, чьи имена вы назвали, первыми испытали жгучее чувство ненависти к самим себе. Они осознали, что их чистый гений был цинично использован политиками как одноразовый инструмент, как клочок бумаги, который выбрасывают после употребления. Это было крушение иллюзий.

— Именно так, — подхватил Каттабек-ава. — Творцы атома превратились в апостолов безопасности. Они стали колесить по миру, взывая к совести правительств, организуя комитеты и форумы. Но джинн уже покинул бутылку.

В разговор вновь вступил Салям-ава. Его голос, тихий и надтреснутый, заставил нас вслушаться с особым вниманием.

— В те дни, в зоне отчуждения, я часто смотрел на разрушенный реактор и задавался одним-единственным вопросом: кто же истинный виновник? Кто допустил этот хаос? Именно тогда, среди радиоактивной пыли, ко мне впервые пришло осознание глобальной, почти космической ответственности каждого человека за судьбу Земли. Мы не просто строили бетонную коробку, мы пытались зашить рану на теле планеты.

Он горько усмехнулся и продолжил: — Я наивно полагал, что Чернобыль станет последним уроком. А потом случилась Фукусима... Признаться, я считал японцев образцом осмотрительности. Они ведь первыми на себе испытали испепеляющую мощь атома в сорок пятом. У меня в голове не укладывается: как можно было воздвигнуть АЭС в зоне, где земля постоянно содрогается от толчков, а океан грозит исполинскими цунами? Где был их хваленый разум?