Ашимов И.А. – По ту сторону Тегерека: Философия спасения разума в эпоху ИИ (страница 3)

За ними, в дымке горизонта, тянулись бесконечные хребты, увенчанные сверкающими ледяными коронами — суровое продолжение Туркестанского хребта, за которым уже начинались таджикские земли. Сидя под сенью чинара, я кожей чувствовал, почему это место так манит странников. Здесь царила редкая свежесть: густая тень дерева в сочетании с бодрящим горным бризом заставляли мгновенно забыть о пыли и духоте долгого пути. Эта величественная картина природы никого не могла оставить равнодушным, наполняя душу тихим восторгом.

Однако эта идиллия была лишь одним из ликов края. Настоящий контраст, резкий и пугающий, поджидал нас впереди. Едва мы возобновили путь, как через тридцать метров дорога совершила невероятный кульбит, внезапно обрываясь вниз крутыми петлями серпантина. Возникло странное, почти физическое ощущение, будто мир проваливается в бездну. Ослепительный простор Талпака в мгновение ока сменился мрачными, давящими стенами каньона, которые, казалось, стремились сомкнуться над нашими головами.

Мы словно оказались в ловушке каменного мешка. Серпантин вывел нас на дно сухого русла, где едва различимая колея петляла между скал. Справа и слева возвышались серые стены причудливых каньонов, испещренные расщелинами и зловещими черными провалами пещер. В машине воцарилось молчание: извилистый путь в теснине, куда почти не проникал солнечный свет, не располагал к праздным разговорам.

В тот миг я остро ощутил правоту Дамира. Человек, попадающий в этот сумрачный лабиринт, невольно страшится собственной дерзости, осознавая себя лишь крошечным насекомым перед лицом этого древнего, непостижимого мира. Тайна, сокрытая в глубине каньонов, словно искала способа прорваться наружу, внушая безотчетное беспокойство. К такому зрелищу невозможно привыкнуть — даже Дамиру, не первый раз бывавшему здесь, вновь стало не по себе.

— Видишь, Расул? Одни камни и пещеры, — прервал тишину Суванкул-ава. — Ляйляк многолик, но этот его уголок по праву зовут «краем каньонов и пещер».

Этот край дышал самой древностью. В отличие от изумрудных долин и лесов других земель Ляйляка, здесь царила суровая, почти мистическая экзотика. Тропы, извиваясь, выводили нас к массивным скалам, которые под редкими лучами солнца вспыхивали всеми оттенками малинового, оранжевого и рыжего. Ветер, дождь и время создали здесь сюрреалистическую галерею, напоминающую то ли марсианские пустоши, то ли лунный пейзаж с его бурыми прожилками на кирпично-красном фоне.

— А вот и Кара-камар, — Сагынбек-ава указал на аил, чье название означает «Черная пещера». Огромный зев пещеры, занимавший треть скальной стены, взирал на мир пустой и зловещей чернотой. На этом фоне крошечные глинобитные домики, облепившие косогор между скалами и саем, казались хрупкими пауками. Мы с Дамиром переглянулись: трудно было вообразить, как люди могут изо дня в день жить у самого подножия этой каменной громады.

Постепенно каньон начал раздаваться вширь. По широкому саю серебристой россыпью бежала речушка Сумбула, а впереди показались очертания другого селения — Замборуч. Аил вольготно раскинулся на высоком плато, зажатом между рекой и вертикальной стеной каньона. Единственная дорога, петляя меж домов, вывела нас к месту, где Сумбула сливалась с рекой Джизген, рождая полноводную Ак-суу — «Белую воду».

В самом центре Замборуча Сагынбек-ава, хитро прищурившись, решил проверить нашу наблюдательность. — Расул, Дамир, глядите в оба! — рассмеялся он. — Справа от дороги, на склонах, стоят дома кыргызов, а слева, у самой воды — дома узбеков. Кто из вас найдет пять отличий в их укладе?

Мы азартно включились в игру. Дамир первым подметил архитектурные нюансы: — Кыргызские дома разбросаны хаотично, на разных уровнях предгорий, и смотрят они на юго-запад. А узбекские выстроены в строгую линию вдоль дороги на ровной террасе и все обращены к реке.

Я поспешил добавить свои наблюдения: — Вокруг кыргызских жилищ зелени совсем мало, а узбекские дома буквально утопают в густых садах. И еще — у кыргызов вместо заборов лишь загоны из жердей и колючего кустарника, тогда как у их соседей каждый участок обнесен четким глинобитным дувалом.

— Верно! Глаз у вас острый, — похвалил Сагынбек-ава. — Но где же пятое отличие? Мы в замешательстве замолчали. Тогда он сам раскрыл секрет: — Пятое — это вода. На кыргызской стороне вы не встретите арыка, в то время как узбекские участки пронизаны ими, словно кровеносными сосудами, несущими жизнь в каждый уголок сада.

Выйдя за околицу Замборуча, мы замерли перед восхитительной панорамой: долина шириной в два километра раскинулась между горными грядами. После душного каньона это был настоящий оазис прохлады и простора. Воздух был напоен ароматом луговых трав и тутовника. От речной террасы вглубь гор прорезались новые каньоны. Две конусообразные сопки по сторонам одного из них напоминали гигантские ворота.

Дорога вилась вдоль известняковых стен, раскачивая машину на волнах грунтовки. До аила Чоюнчу — колыбели нашего рода — оставалось километров десять. Мы остановились на возвышенности, откуда открывался вид на красно-бурые горные кряжи. — Вот она, природа родного края! — восхитился дед. — Здесь можно ощутить саму даль времени и вечности. Я подумал: как прав был Чингиз Айтматов, говоря, что путь во Вселенную начинается с аила. Отсюда дед ушел покорять столицу шестнадцатилетним юношей. Прошло полвека, он стал горожанином, но это место осталось для него сакральным.

Геометрия Абсолюта: Феномен горы-саркофага.

— Вон там — Тегерек, — негромко произнес дед. Сквозь легкую дымку проступила огромная гора сферической формы. Она напоминала исполинскую юрту с обрывистыми стенами высотой в полкилометра, похожую на неприступный бастион. Я любовался этой необычной сферой, а у деда в этот миг сияло лицо. Во мне заговорил биолог: как птицы возвращаются к местам гнездовий, так и деда позвал зов родной земли. Это была встреча двух светлых ликов — человека и его родины.

Тегерек в окружении гор выглядел как грандиозное рукотворное сооружение, подобное египетским пирамидам. Эта гора, как магнит, притягивает всех, кто неравнодушен к красоте и древним мифам. Дамир тоже не переставал восхищаться этой потрясающей панорамой, где Тегерек царил над волнами холмов.

Внизу Ак-суу широким руслом, усыпанным галечником, искала свой путь к Сырдарье. И здесь Тегерек стоял как могущественный монумент.

— Смотрите, — указал Суванкул-ава, — река собирает воды и делает резкий изгиб влево, словно специально избегая гору Тегерек. Это казалось противоестественным. В природе горы и реки вечно противоборствуют, и, как учил Конфуций, вода всегда побеждает камень. Но здесь река по доброй воле огибает гору. Возможно, ее и назвали «Белой» не только за чистоту, но и за эту удивительную справедливость — не разрушать основание горы?

— Это и есть наш край, — с гордостью подытожил Сагынбек-ава, — здесь своя поэтика и своя философия. Все вокруг казалось предельно материальным. Мои сородичи — немногословные, мудрые и добрые люди — не произносили пафосных речей.

Казалось, здесь само время застыло в прошлом. Хотя время можно остановить лишь в абстрактном пространстве Римана, здесь я остро ощутил дефицит собственной чувственности по сравнению с этими людьми.

Солнце клонилось к закату, но даже в полдень Тегерек отбрасывал странную тень. На восточной стене играл желто-оранжевый свет, природа замерла в ожидании. Сагынбек-ава рассказал, что каньоны здесь настолько запутаны, что любая живая душа, потерявшаяся в них, пропадает навсегда. Я верил в это: здешние ландшафты уникальны. География учит, что эти горы — результат движения древних ледников, а река миллионы лет «пропиливала» себе путь в породе.

Местность была диковатой, но исключительно живописной: ландшафт существовал сразу в двух плоскостях — горизонтальных плато наверху и вертикальных стен каньонов внизу. Высокие хребты тянулись на сотни километров от снежных пиков на юге до горизонта на севере. Оранжевые горы слева были испещрены трещинами — следами дождевых вод, проложивших в глине красивейшие русла. Вокруг царила безумная красота, где расцветала вся палитра теней — от прозрачно-серых до глубоко черных.

Мы преодолели еще пять километров по извилистой грунтовой колее, проложенной прямо по каменистому склону, у самого подножия горного хребта. На крутом повороте наше внимание привлекло обширное плато — естественная смотровая площадка, с которой мир открывался во всей своей первозданной полноте. Сагынбек-ава вновь заглушил мотор, и мы, ведомые немым восторгом, поспешили наружу.

— Вот это красота! — это восклицание не нужно было произносить вслух, оно читалось в каждом нашем взгляде, в каждом затаившемся вздохе.

От панорамы, развернувшейся перед нами, захватывало дух. Перед глазами расстилалось бесконечное русло реки Ак-суу — широкая, ослепительно белая полоса речной гальки, отшлифованной веками. С высоты обрыва серебристые потоки воды казались нитями живой ртути, причудливо разбросанными по изумрудному бархату долины. За саем тянулись прибрежные луга, уходящие к самому основанию гор, где человеческий труд начертил строгую геометрию: аккуратные изумрудные квадраты рисовых чеков и стройные, словно замершие в почетном карауле, ряды тутовников.