Ашимов И.А. – По ту сторону Тегерека: Философия спасения разума в эпоху ИИ (страница 2)

Вспомните школьную геометрию, где окружность — это лишь абстрактное множество точек, равноудаленных от центра. Но в суровой реальности нет идеальных «точек», а любые расстояния измеряются лишь приблизительно. Так и центральная тема этой книги у многих может вызвать внутреннее сопротивление или даже отрицание. Ведь само понятие «Дьявола» сегодня загнано в тесные рамки узких учений. Большинство мировых религий предпочитают говорить о «Боге», не упоминая его извечного антагониста.

Как автор книги прошу дочитать эту книгу до конца. Быть может, вы увидите, что автор вкладывает в термин «Дьявол» иное, куда более глубинное значение? Попробуйте взглянуть на него через разные призмы. Во-первых, антропоморфный Дьявол — зловещий и могучий интеллект, чей истинный лик воплощает всю несправедливость мироздания. Во-вторых, дьявол-отступник — стихийный поток энергии, рожденный коллективным разумом людей, приносящий одним призрачную свободу, а другим — невыносимую боль. В-третьих, дьявол как внутренняя парадигма — совокупность укоренившихся в нас взглядов, олицетворяющих злобу, ложь и бесконечную суету.

Человек редко делает осознанный выбор в пользу той или иной модели веры. Чаще всего сам поток жизни равнодушно бросает нас в определенное русло, а мы, смиряясь, лишь ставим на это печать: «Мой личный выбор».

Инициация пространством: В тени

каменных исполинов (

Пролог).

Всего три книжные полки — вот и весь бумажный «остаток» былого величия нашей домашней библиотеки, который мы перевезли из городской квартиры в загородный дом. На этих островках мысли теснятся тома Канта и Шопенгауэра, философские искания Соловьева, Лосева и Мура. Особое, почти сакральное место занимают научные труды моего деда — свыше двух сотен книг, которые в семейном кругу мы иронично окрестили «Библиотекой Абсолютного Знания». Над ними незримо парит наш любимый шутливый лозунг: «Познание бесконечности требует бесконечного времени».

Мой дед — человек редкого склада, в котором гармонично уживаются строгий ученый, глубокий философ и тонкий писатель. Признаться честно, я до сих пор мало что могу сказать о содержании его трудов, ибо, я их не читал, а если и соберусь с духом, то явно не в ближайшем будущем. И дело тут вовсе не в антипатии к литературе — вовсе нет. Но когда в твоих ладонях сосредоточена вся мощь смартфона… Кто посмеет утверждать, что это плохо? Любой минутный интерес мгновенно утоляется приложениями, а всезнающий «Гугл-ака» готов выдать ответ на самый изощренный и каверзный вопрос.

Впрочем, есть и иная сторона медали. Временами меня накрывают приступы глухой, «черной» меланхолии, когда сам процесс чтения становится физически непереносимым. Помню, как в десятом классе я предпринял попытку штурма дедовской книги под названием «Круг». Осилив едва ли десяток страниц, я отложил её «до лучших времен», так и не сумев продраться сквозь дебри смыслов. Тогда мне почудилось, что это лишь нагромождение архаичных, почти наивных легенд и преданий — бессвязный поток мыслей, который лишь благодаря стройности слога маскировался под плоды высокого разума и сакральных размышлений. Книга показалась мне перегруженной неразрешимыми проблемами абстрактной философии, в которых я, признаться, не нашел для себя ничего захватывающего.

Ситуация изменилась совсем недавно, когда за ту же книгу взялся мой двоюродный брат Дамир — неисправимый сангвиник и, как и я, первокурсник биофака столичного университета.

— Послушай, Расул, — убежденно твердил он мне, — это же невероятно глубокая вещь! Как ты мог пройти мимо? Прочти, обязательно прочти!

Дамир признался, что прошлогодняя поездка на малую родину деда стала для него подлинным откровением. Он встретился с сородичами, и этот неизведанный мир — и ландшафтный, и человеческий — буквально перевернул его сознание. При этом Дамир с горечью отмечал, что наше поколение привыкло познавать жизнь суррогатно. Мы не накапливаем живой опыт, не пропускаем события через собственные чувства, предпочитая виртуальное блуждание в социальных сетях.

— Нам кажется, — философствовал брат, — что чужие идеи врываются в наш уютный мирок всегда не вовремя. Мы сами порой боимся раскрыться навстречу новому. Мы судим о вещах, не прочитав о них ни строчки, и оказываемся совершенно не готовы сопереживать человеку, который уже осмыслил и запечатлел свой уникальный путь.

Будучи максималистом, как и большинство моих сверстников, я с трудом переношу подобные нравоучения. Когда на меня пытаются давить, прикрываясь заботой о моем образовании, — хочется просто «тушить свет». Современная молодежь — народ предельно практичный, мы признаем лишь сухие факты и с легким презрением смотрим на абстрактные разглагольствования. Мы смотрим на мир иначе: в наших поступках больше дерзости и прямоты, но за этой оболочкой часто скрываются излишняя категоричность и поверхностность суждений.

Однако жизнь быстро доказывает, что в мире полно вещей, не поддающихся простому логическому объяснению. Когда я все-таки начал вникать в труды деда, мне стало по-настоящему стыдно за те ярлыки, которые я так беспечно на них навешивал. Позже я узнал, что именно такими обидными обвинениями в «заумности» пытались уколоть деда его оппоненты, не желавшие видеть в нем прогрессивного ученого. Самые изящные научные открытия часто кажутся непосвященным туманными и скучными именно в силу своей оригинальности.

В предисловии к одной из книг дед цитирует Эйнштейна: «Все должно быть изложено так просто, как только возможно, но не проще». Дед подчеркивал: даже самый «простой» научный закон требует для своего описания весьма непростой теории. И здесь же он приводит слова Ричарда Фейнмана: «Если бы я мог разъяснить суть своей теории каждому, она бы не стоила Нобелевской премии». В этом контексте дед иронично замечал, что его концепция не даст ответов на все вопросы «даже в кабинете следователя».

Спустя год, на летних каникулах после второго курса, я снова открыл роман «Тегерек», но мой внутренний «виртуальный беглец» опять взял верх, откладывая чтение на потом. Мы ведь все — наивные рационалисты. Нам подавай немедленное научное объяснение, сведенное к твердым фактам. А дед в своих работах позволял себе странное, почти пугающее заигрывание рационального с иррациональным, что сбивало меня с толку. Я втайне надеялся, что когда-нибудь получу прямые ответы от него самого — и на свои сомнения, и на догадки о его малой родине.

Сакральная география: Ляйляк как лабиринт памяти.

Все началось с приезда Сагынбек-авы, который за чаем рассказывал удивительные предания нашего рода. Слушая его, я с удивлением осознал, насколько мало знаю о корнях деда и бабушки. Мне стало неловко: я годами общался с приезжавшими к нам сородичами без всякого интереса, а о тех, кто остался в аиле, и вовсе не имел представления.

И вот однажды дед объявил нам с Дамиром: — Чтобы ликвидировать этот позорный пробел в вашей биографии, я беру вас с собой в Ляйляк. Самолетом мы добрались до Исфаны – районного центра. Так мы оказались на его малой родине. И там, шаг за шагом, я начал убеждаться в реальности того, что раньше казалось лишь вымыслом из дедовских рассказов. Если прежде я был лишь холодным зрителем, наблюдавшим за жизнью рода со стороны, то теперь я познавал её из первых рук. Этот край, который дед называл «землей каньонов и пещер», оказался миром, от которого захватывает дух.

Дамир был прав. Ляйляк — это действительно иная вселенная. Мои сородичи — люди из другого измерения, которое я раньше не знал и не понимал. Брат оказался прав и в главном: живя в городе, мы понятия не имеем, чем дышат люди в далеких аилах нашей родины. Мы не умеем ценить их понимание добра и зла, света и тени, не понимаем их самобытного восприятия мира, культуры и знаний.

В тот год лето выдалось удивительно милостивым, лишенным своего привычного испепеляющего зноя. Дождавшись, когда полуденное солнце немного умерит свой пыл, мы — Сагынбек-ава, Суванкул-ава, мой брат Дамир, дедушка и я — покинули Исфану. Наша дорога на Джар-кишлак серой, запыленной лентой вилась среди адыров и пологих предгорий, увлекая нас всё дальше от городской суеты.

Спустя полчаса пути ландшафт внезапно распахнулся, явив нам безбрежное открытое пространство. Сагынбек-ава притормозил у одинокого дерева, возвышавшегося на перекрестке дорог словно древний страж. Это был чинар — густой, раскидистый исполин. Суванкул-ава заметил, что ни один путник не проедет мимо этого дерева, не остановившись в его благодатной тени, чтобы испить прохлады и напитаться красотой окрестных земель.

— Это место зовется Талпак, — пояснил он, и в самом названии слышалось эхо бескрайнего простора, ведь «талпак» и означает возвышенную равнину, открытую всем ветрам.

Действительно, Талпак казался центром мироздания, откуда панорамный вид расходился на все четыре стороны света. Казалось, будто именно от этой точки кругами расходятся волны пашен, лощин и мелких адыров. На юге и западе этот живой ковер упирался в величественные подножия белоснежных гор, а на севере и востоке плавно перетекал в суровые скалистые выступы.

— Вон там, посмотри, — Сагынбек-ава указал на юго-запад, — высится Кайнар, гора с крутыми склонами, облаченная в густые арчовые леса. А чуть правее дремлет сопка Кутчу. Именно там, на этих склонах, наш род испокон веков устраивал летние кочевья.