Ашимов И.А. – Икс-онтобионт: Метафизика скрытого разума (страница 3)

Окружающий пейзаж застыл в своем суровом величии: безмолвные громады темно-серых скал соседствовали с ослепительным блеском заснеженных вершин. В отдалении, соединенные пологой перемычкой хребта, возвышались два пика, чьи очертания до странности напоминали очертания детской колыбели — это был Алтын-бешик, легендарная «Золотая колыбель». Когда взошла луна и небо очистилось, явив взору первые россыпи звезд, от зеркальной глади озера потянуло пронизывающей сыростью и холодом.

Профессор Набиев, зябко кутаясь в одежду, подбросил сухие ветки арчи в костер и вновь погрузился в лабиринты своих раздумий. Одиночество высоко в горах, среди первозданной и безразличной природы, навалилось на него грузом нечеловеческой усталости; измученный и потерянный, он сидел на каменистом берегу холодного озера, едва сдерживая слезы отчаяния. В эти минуты в памяти сама собой всплыла древняя легенда об Ай-кёль.

Предание гласило о ханской дочери Айдане, чье сердце принадлежало простому юноше. Когда отец решил выдать её за нелюбимого, девушка, отринув волю хана, скрылась в тенистых глубинах ущелья. Там, в безутешном горе, она оплакивала свою судьбу, вопрошая небеса о смысле жизни в разлуке с любимым, пока не превратилась в призрачное существо, обитающее на грани видимого мира. Говорят, что именно из её чистых слез и родилось озеро Ай-кёль. Его поверхность кажется неподвижной, но в глубине воды закручиваются в невидимые воронки, уходя в недра земли, чтобы затем слиться с потоками горы Саркент и вновь явиться миру. Изначально озеро звалось Айдын-кёль в честь прекрасной Айдан, но со временем люди сократили имя до Ай-кёль.

Набиев долго не мог оторвать взгляда от ночного озера. Впервые он увидел этот водоем еще в девяностые, во время экспедиции с французскими коллегами, когда они изучали эндемичные тюльпаны. Тогда он открыл для себя Ляйляк — край на самом западе страны, в горах Туркестанского хребта, части великого Памиро-Алая. Вместе с гидрологами ему довелось посетить все пять высокогорных жемчужин: Зеленое озеро — Жашыл-кёль, Молочное — Сут-кёль, Разноцветное — Бойрок-кёль, Молодое — Жаш-кёль и самое величественное из них, замершее на высоте трех тысяч метров, — Ай-кёль. В ту эпоху официальная наука игнорировала мифы; считалось, что название «лунное озеро» дано лишь за его изогнутую форму полумесяца. Однако, глядя на отвесные скалы, сжимающие водоем, Набиев находил это объяснение скучным — метафора о слезах Айданы казалась ему куда более живой и точной.

Та же двойственность окружала и Алтын-бешик. Одна версия связывала имя с Бабуром, великим правителем Ферганы, который, спасаясь от переворота, бежал в Индию через эти перевалы. С собой в изгнание он вез новорожденного сына в золотой колыбели. Понимая, что младенец не вынесет тягот пути через суровый Саркент, Бабур оставил дитя у подножия гор в надежде на милосердие местных жителей. И чудо свершилось: пастух нашел золотую люльку, и они с женой вырастили ребенка, ставшего родоначальником благополучного рода. Вторая же версия была сугубо визуальной: снежные пики, соединенные серповидным хребтом, сами по себе напоминали гигантскую колыбель, чьи вечные снега на закате сверкают, словно чистое золото.

Разразившаяся внезапно гроза расставила всё по местам. Молнии, разрывающие небо на тысячи осколков, на мгновения заливали Алтын-бешик призрачным светом «белого золота». В эти мгновения Набиев окончательно уверовал в правоту второй версии. Громовые раскаты сменились шумом проливного дождя, под который он продолжал размышлять о судьбе того ханского младенца. Кем он стал? Проявилась ли в нем кровь мудреца и покровителя искусств Бабура? Ведь законы наследственности неумолимы, и, возможно, прямые потомки великого правителя и сегодня живут в Ляйляке среди простых и добродушных людей, не подозревая о своем высоком происхождении. Профессор с восхищением думал о талантах, которые подарил этот народ миру — о героях, ученых и поэтах.

Снаружи дождь перешел в холодную морось; за окном исследовательского домика клочьями проплывали серые облака. Согреваясь у печки, Набиев пришел к мысли, что инстинкты самосохранения и продолжения рода — мощнейшие инструменты, «изобретенные» эволюцией. Перед Бабуром некогда стоял тот же выбор, и он принял решение в пользу жизни рода, оставив ребенка. Размышляя о мудрости эволюционного процесса, Набиев дождался утра, когда туман наконец рассеялся.

К полудню он отправился в путь: его целью было строительство хижины там, в двадцати километрах ниже, где произошла первая встреча с загадочным клещом. Колебания были недолгими — страсть исследователя заставила его с жаром приняться за работу. Спустя две недели примитивное, но надежное жилище было готово. Теперь у него был очаг, лежак и место для серьезных лабораторных изысканий. Привыкший к уединению, профессор не страдал от отсутствия людей. Он часами, застыв подобно изваянию, сидел с лупой на том самом камне.

Проходили месяцы; Набиев изучил каждый сантиметр окрестностей, погружаясь в океан поиска и постепенно теряя человеческий облик. Он дичал, его волосы отросли до плеч, а само чувство сопричастности к обществу угасало. Он не замечал проезжающих мимо пастухов и геологов, игнорируя их приветствия — поиск «хвостатого клеща» стал единственным смыслом его существования. В его сознании постоянно прокручивались детали: мягкое овальное тело без панциря, ротовой аппарат, скрытый внизу. Он был уверен, что это гигантский аргасовый клещ, но происхождение хвоста, не описанного ни в одном труде, оставалось мучительной загадкой. Он знал, что их окрас меняется от серого до багрово-лилового при насыщении кровью, превосходящим вес самого паразита в разы.

«Это аргасовый паразит...» — повторял он себе. Набиев понимал: в науке, как и в жизни, можно выбрать путь удобного соглашательства ради наград и званий, но для него единственно верным оставался тернистый путь индивидуального поиска истины, где авторитеты и регалии не имели ровно никакого значения.

§3. Поиск пропавшего в экспедиции ученого.

Погруженный в бесконечный лабиринт своих размышлений, профессор практически утратил связь с земным календарем. Время, отведенное на экспедицию в суровые пределы Саркента, давно истекло, но он не замечал этого, как не замечают смену сезонов камни. Разумеется, он и не подозревал, что в стенах Института биосферы, где он числился главным научным сотрудником лаборатории энтомологии, его долгое отсутствие превратилось в тревожный гул обсуждений о внезапном исчезновении.

Для беспокойства коллег были все основания. Сотрудники Института водных проблем, исследовавшие в те дни зеркальную гладь Ай-кёль, обнаружили его рабочий домик безмолвным и холодным, словно в нем никогда не бился пульс человеческой жизни. Получив это известие, руководство Института задействовало официальные рычаги, обратившись в Ляйлякскую районную милицию с просьбой разыскать ученого, затерянного в складках горного пространства Саркента. В помощь правопорядку были делегированы двое его соратников по научной деятельности.

И вот, в один из дней покой уединения Набиева был нарушен: к нему пожаловали трое всадников — заместитель директора Института Салимов, молодой аспирант Каримов и сопровождавший их лейтенант милиции Текенов. Путь их в это царство безмолвия был тернист и долог. Монотонные каменистые склоны, закрученные бесконечным серпантином, местами становились почти непреодолимыми преградами. Преодолев очередной перевал, процессия наконец наткнулась на временное убежище профессора в одном из самых сокровенных ущелий заповедника. Точный путь им указали пастухи яков, чья стоянка находилась в десяти километрах от этой обители одиночества.

На вопрос о чужаке погонщики, не задумываясь, указали на тайное место его обитания. — Там, в самой глубине ущелья, за той горой, живет какой-то человек, впавший в дикость, — говорили они в один голос, — заросший бородой, совершенно закрытый, он даже не поднимает глаз, когда с ним здороваются. — Кажется, старец с седыми волосами, аксакал, а бродит бог весть где. Что он надеется отыскать в этих скалах? Что не дает ему покоя дома? — раздраженно вопрошал один из пастухов. — Пил бы чай в тепле, нянчил бы внуков, как подобает мудрому человеку.

Наконец Салимов, Каримов и измученный лейтенант, охваченные смесью усталости и гнева, спешились у порога хижины Набиева. Они размяли затекшие от долгой езды ноги и сухо поприветствовали профессора. Седовласый отшельник встретил их взглядом, полным холодного недоверия; он переводил взор с Салимова на Каримова, словно не в силах постичь, какая сила вырвала их из мира цивилизации и забросила в его владения. Особое недоумение вызвал у него человек в форме — Набиев никак не мог взять в толк, какое отношение к тайнам природы имеет этот служитель закона. Лицо ученого при этом оставалось бесстрастным, застывшим, подобно древней ритуальной маске.

— Гражданин! Каков срок вашего пребывания здесь? Какова причина столь долгого затворничества? Не удерживает ли вас здесь чья-то воля? — лейтенант начал допрос со всей строгостью своего сана, даже не потрудившись присесть. Раздражение лейтенанта было вполне объяснимо: утомленный дорогой, он злился на то, что важные дела на вверенном ему участке заброшены ради поисков странного старца, который то ли заблудился в пространстве, то ли потерял счет месяцам в плену своего увлечения. С подозрительностью профессионала он вглядывался в облик Набиева, который ничем не напоминал образ почтенного мужа науки, а скорее походил на бродягу или бездомного, коих лейтенант привык видеть в совсем иных декорациях.