Ашимов И.А. – Икс-онтобионт: Метафизика скрытого разума (страница 4)

— Право, не знаю… вероятно, не менее полугода миновало. И поверьте, никто не держит меня здесь насильно. Я трудился, — оправдывался Набиев, чувствуя себя школьником, пойманным на прогуле. — И за все это время вы не сочли нужным подать весть коллегам или в милицию? — со смесью злобы и упрека продолжал лейтенант. — Это верх безответственности, товарищ профессор.

Милиционер продолжал изучать «беглеца». Ему казалось немыслимым, что взрослый человек совершает поступки, достойные одержимого мальчишки. Бродить по лесам, исследуя неких насекомых, которых в избытке можно найти на любом пустыре, рискуя при этом жизнью в глуши — это выходило за рамки его понимания здравого смысла. «Странное племя эти ученые — очкарики со своими причудами», — думал он, наблюдая за Набиевым.

— Я был поглощен работой, и мысль о необходимости извещать кого-либо просто не посещала меня, — нерешительно пробормотал профессор, переминаясь с ноги на ногу. — А ведомо ли вам, что вы официально объявлены пропавшим без вести? Зрелый человек, ученый — и такая поразительная наивность, — продолжал наседать милиционер, не скрывая насмешливого тона. — Пастухи были правы: передо мной не светило науки, а просто одичавший странник.

«Невелика персона, а сколько напускного величия и спеси», — подумал Набиев, понуро склонив голову. — Поймите, у меня не было ни минуты свободного времени, — тихо произнес он. — Что?! Некогда?! Вы издеваетесь надо мной? — вскипел лейтенант. — У нашей милиции, по-вашему, нет иных забот, кроме как выслеживать вас по ущельям и кручам? Разгоряченный и злой, он стоял на пронизывающем ветру, требуя внятных объяснений. Робость собеседника лишь подстегивала его азарт, как красная материя дразнит быка.

— Сеит Казиевич! Что же заставило вас отринуть все сроки? — вступил в разговор Салимов, пытаясь умерить пыл милиционера. Он интуитивно чувствовал: профессор задержался в этой глуши не случайно, его удерживало нечто фундаментально важное. — Расскажите, какой мотив приковал вас именно к этому клочку земли? Геологи нашли ваш домик на Ай-кёль заброшенным. Что заставило вас возвести эту хижину здесь?

В этот момент Набиев преобразился. Тень робости исчезла, лицо озарилось внутренним светом, а в глазах вспыхнул азартный блеск. — Видите ли… я совершил открытие: я обнаружил новый вид хвостатого клеща! И тут плотина молчания рухнула. Ученый с лихорадочным воодушевлением начал описывать невообразимое существо — паукообразное с хвостом, чья анатомия пугающе копировала строение головного и спинного мозга человека. Этот страстный монолог о тайнах мироздания длился не менее десяти минут. — Но, к моему глубочайшему сожалению, мне не удалось закрепить успех. Все последующее время я провел в бесплодных поисках хотя бы еще одного экземпляра того загадочного существа, — закончил он свою речь, и голос его дрогнул от искренней скорби.

Нужно было видеть лицо лейтенанта в эти минуты. — Что? Какой-то клещ? Паук?! О боже, что за нелепица! — воскликнул он с ядовитой издевкой. — И ради этого вы, образованный человек, почти четыре месяца копошились в этих камнях? На его лице отразилась целая гамма чувств: недоумение, горечь и почти личная обида. Бросив на профессора острый взгляд, он хотел было что-то добавить, но лишь махнул рукой и понуро сник. Услышанное явно выходило за границы его привычной картины мира. Отойдя в сторону, он тихо выругался, понимая, что пропасть между ними непреодолима.

§4. Первая экспедиция аспиранта Каримова.

Для Каримова путешествие в Саркент стало своего рода посвящением. Будучи стажером на протяжении двух лет и только вступив на путь аспирантуры, он прекрасно понимал: в Институте биосферы этот край считается «священным Граалем» для любого исследователя. Саркент — это реликтовый пласт реальности, нетронутый хаосом цивилизации, хранящий в себе колоссальный потенциал для тех, кто ищет истину в первозданном хаосе природы.

Согласно институтским преданиям, в самом начале миллениума в древнем Оше прошел грандиозный симпозиум. Тогда ученые из двадцати стран мира, словно современные жрецы науки, признали исключительность этих мест, присвоив Саркенту статус Национального природного парка. С тех пор ежегодные экспедиции сотрудников в эти края стали не просто плановой работой, а своего рода паломничеством к истокам жизни.

Если профессор Набиев изначально прибыл сюда, ведомый строгими рамками научного проекта, то Салимов и Каримов на сей раз играли роль спасателей, ищущих человека, который на долгие месяцы растворился в складках горного рельефа. Их путь был испытанием на прочность. Оседлав лошадей, Салимов, Каримов и участковый милиционер покинули село Кёк-таш на рассвете. За их спинами остались суровые перевалы — Наумина, Чашмагилдан и Джакурут, — пока наконец перед ними не распахнулись врата заповедника.

Сделав привал в тени исполинской березы, путники позволили себе недолгий отдых. Окружающий ландшафт поражал воображение: ослепительные снежные шапки гор соседствовали с густыми арчовыми лесами, где березы и тополя переплетались с ивами и боярышником в причудливом танце. А внизу, в пойме реки, буйствовала рябина и облепиха, создавая непроходимые заросли.

— Посмотрите на эти завалы, — Салимов указал на хаотичные нагромождения скал. — Говорят, Саркент возник в результате колоссального катаклизма. Миллионы лет назад здесь произошло землетрясение такой силы, что вершины гор рухнули в ущелья, навсегда изменив лик этой земли.

Каримов, очарованный дикой красотой, молчал, впитывая энергию этого места. Разговор невольно коснулся будущего их дисциплины.

— Наука сегодня переживает странную метаморфозу, — задумчиво произнес Салимов. — Мы привыкли к коллективному труду, к безопасности НИИ, но Набиев... он другой. Он олицетворяет собой возврат к эпохе одиночек, к тем временам, когда ученый был подобен средневековому алхимику или отшельнику, ищущему истину вне системы.

— Но разве это продуктивно в наш век глобализации? — спросил Каримов.

— Возможно, именно в этом и кроется спасение, — ответил Салимов. — В мире, где наука становится бюрократизированной, такие «фрилансеры духа», как Набиев, или «одиночки», как ты в будущем, могут стать единственными, кто способен на настоящий прорыв. Свобода от отчетов и грантов дает ясность взора, которой лишены мы в своих кабинетах.

Их беседа плавно перетекла в область литературы и кинематографа. Оба они, будучи людьми интеллектуального склада, увлекались научной фантастикой. Каримов упомянул, что современные сюжеты всё чаще рисуют мрачные картины: либо восстание машин, либо биологический коллапс.

— Нам навязывают эстетику катастрофы, — заметил он. — Будь то безумные ученые, подобные Франкенштейнам, чьи амбиции стирают цивилизации, или бесконечные галактические войны.

— Согласен, — кивнул Салимов. — Это «фантастика хаоса». Взрывы сверхновых, черные дыры, пугающие концепции АнтиМира, АнтиМатерии и АнтиВремени... В этих произведениях зашифрован глубинный страх перед пересмотром самих основ нашего бытия.

Салимов замолчал, глядя на далекие вершины. В его голове роились тревожные мысли о том, что старый добрый гуманизм стремительно теряет позиции.

— Что придет ему на смену? — размышлял он вслух. — Трансгуманизм, карианство, или, может быть, торжество креационизма как ответ на кризис дарвиновской эволюции? Куда движется этот поток? Есть ли у эволюции финал, или мы лишь марионетки в руках высших сил, навязывающих нам сценарий тотальной гибели?

Каримов думал о том же. Его занимала идея «запрограммированности» человечества — будь то вмешательство палеоконтактов или генетическая коррекция земной жизни вирусами, занесенными из бездны космоса. Перебирая в памяти классические сюжеты, он невольно ловил себя на мысли, что реальность Саркента с его загадочными обитателями и исчезнувшими профессорами порой кажется куда более фантастичной, чем любая книга. В этом затерянном мире, среди молчаливых гор, грань между научным фактом и дерзким вымыслом истончалась, превращая их экспедицию в путешествие за пределы познанного.

§5. Беседа трех ученых.

В тот час мысли исследователей — от убеленного сединами мастера до амбициозного неофита — были сосредоточены на грядущем столкновении человеческой природы с экспансией сверхновых технологий. Каримов, как истинный биолог, осознавал: уникальность человека в контексте естествознания — это вопрос не столько мистический, сколько качественный. Вся палитра человеческого бытия — фейерверки мыслей, бездны чувств, хрупкость надежд и мощь упований — представлялась ему не порождением эфемерной субстанции вроде «души», чьи следы не в силах зафиксировать ни один сверхчувствительный прибор, а результатом сложнейших электрохимических бурь, бушующих в нейронных сетях мозга.

Салимов же пребывал в плену иных, более тревожных образов. Его воображение рисовало картины неизбежной конвергенции плоти и металла. Научная фантастика давно предсказала этот союз, но реальность обещала быть куда изощреннее: современные «киборги» — это лишь прелюдия к тотальному симбиозу машины и интеллекта. Все шло к тому, что контроль разума будет окончательно упразднен, а критическое начало человека — взломано без видимых усилий. Впереди маячили пугающие перспективы: прямая интервенция в чужое сознание, перенос самой человеческой самости в чужую телесную оболочку или на некий вечный искусственный субстрат.