Ашимов И.А. – Хирург: Между скальпелем и алгоритмом (страница 4)

В этот момент доктор Каракулов — невысокий, сухощавый человек — стремительным, легким шагом направился к докладной кафедре. Он неторопливо водрузил на переносицу очки, поверх стекол внимательно оглядел притихшую аудиторию и, устремив взгляд в левую часть зала, где плотной группой сидели молодые врачи-хирурги — его преданные ученики и последователи, — начал свой исторический доклад.

Внутреннее волнение докладчика было почти осязаемым. Действительно, человеку, который привык к тишине операционных и совершенно не относился к категории публичных ораторов, крайне тяжело сохранять внешнее хладнокровие, когда на тебя устремлены сотни пытливых глаз в ожидании интеллектуального прорыва. От этого груза ответственности сердце начинает колотиться в груди с бешеной, неукротимой силой, а в горле пересыхает так, что трудно сделать первый вдох.

— Глубокоуважаемые коллеги! — твердо произнес Каракулов. — Сложившаяся сегодня ситуация такова, что под сокрушительным натиском научно-технического и технологического прогресса хирургия претерпела кардинальные, необратимые изменения. И эти трансформации далеко не всегда носят однозначно позитивный характер. Об этом наглядно свидетельствует суровая актуализация вопросов, которые мы больше не имеем права игнорировать: как нам удержать стремительно развивающуюся хирургию в строгих нравственно-гуманистических и цивилизованных рамках? Можно ли считать современную хирургию по-настоящему современной? И существуют ли в принципе пределы её технологического и этического развития?

В зале воцарилась глубокая, звенящая тишина. На передовых позициях восседали строгие члены диссертационного совета, а ряды прямо за ними занимали авторитетные представители президиума медико-хирургической Ассоциации. Докладчик прекрасно отдавал себе отчет в том, что и те, и другие будут с максимальной ревностью, скепсисом и пристрастием оценивать предмет его изысканий, рожденный на зыбком, опасном стыке строгой философии и практической медицины.

И хотя многие из тех, кто занимал эти первые ряды, умом понимали, что главной чертой наступившего XXI столетия становится формирование комплексных, междисциплинарных и системных наук, далеко не каждый из них — и в особенности коллеги Каракулова по хирургическому цеху — до конца осознавал, что их родной хирургии еще только предстоит проделать колоссальный путь, чтобы дорасти до этого космического уровня. Именно поэтому диссертант понимал: каждый тезис, каждое утверждение требуют от него железной, железобетонной аргументации и безупречных доказательств.

Вот, к примеру, три убеленных сединами профессора, хирурги старой школы, представляющие первые поколения мастеров — они всю свою жизнь свято верили и отстаивали догму о том, что их ремесло уже находится в абсолютном авангарде всей медицинской науки. Стоит признать, что подобного высокомерного суждения искренне придерживалось и подавляющее большинство членов хирургического сословия. Но как теперь деликатно и аргументированно подвести их к пугающей мысли о том, что хирургии только еще предстоит заслужить этот статус? Как заставить их открыть глаза и признать очевидное: уже в первой четверти XXI века на смену человеку придут роботы-хирурги, которые будут безраздельно править у операционных столов? Что, вне зависимости от нашего желания или протеста, неотвратимо наступит техногенная, пугающая деперсонализация самого врача и священного таинства хирургического вмешательства? Понимая всю тяжесть этой ментальной революции, было нетрудно осознать причины глубокого треволнения докладчика.

— Горькое, но честное осознание собственной концептуальной «недостаточности» должно послужить мощным ментальным импульсом для самопролиферации — внутреннего качественного роста и расширения хирургии, — продолжал развивать свою мысль Каракулов, и голос его крепчал. — Наступила великая эпоха, когда хирургия обязана мобилизовать весь свой скрытый объективно-субъективный потенциал ради глобального внешнего и внутреннего синтеза. Медицинская наука должна пройти через жесткую, спасительную процедуру духовной «цементации», обретения прочного теоретического фундамента и «стержнезации». А в контексте расширения своих доктринальных и теоретических воззрений этот путь должен пролегать триедино — «через глубокую философию», «через высокое гуманитарное знание» и «через сверхновые технологии».

Великий раскол: Интеллектуальное столкновение традиций и технологического разума

Как и следовало ожидать, первыми после завершения основного доклада в наступление пошли коллеги диссертанта — практикующие врачи.

— Скажите, почему подобные вопросы вообще требуют глубинного философского осмысления? — с явным скепсисом спросил профессор Муратов, признанный и авторитетный ученый-хирург. — Что конкретно вы вкладываете в эти понятия: «цементация», «стержнезация», «фундаментация»? И неужели было невозможно обсудить их в нашем узком, сугубо профессиональном кругу?

Надо признать, что этим негласным вопросом в тот момент задавался практически каждый второй человек в зале, принадлежащий к хирургической касте. Что же касается присутствующих философов, то они отнеслись к столь сложным терминам абсолютно невозмутимо, поскольку привыкли оперировать абстрактными категориями. На данном этапе дискуссии они еще не улавливали в вопросах и ответах подлинного философского субстрата, а потому сидели молча, внимательно прислушиваясь к тому, что сами они обычно именовали «узкопрофессиональными суждениями».

«Ну вот, началось... — с нарастающим трепетом подумал Каракулов, чувствуя, как волнение подступает к самому горлу. — Это не что иное, как классическое проявление корпоративного хирургического эгоизма».

Немного помедлив и собравшись с мыслями, он твердо ответил:

— Уважаемый коллега! Мы имеем дело далеко не с рядовой, обыденной ситуацией в нашей практике. В медицине назрела и во весь рост поднялась масштабная, кризисная «сверхситуация», которая буквально требует категориального философского осмысления. Такие глобальные феномены современности, как «математизация», «кибернетизация», «оптимология», «культурология», «аксиология» и «социализация» медицины, уже невозможно анализировать без привлечения серьезного методологического аппарата. Если говорить объективно об уровне развития познания в хирургии, то при избытке эмпирических данных и достаточном уровне теории, у нас, к великому сожалению, катастрофически слабо развита методология. И этот горький факт нам необходимо честно признать.

Разумеется, общая картина дискуссии существенно прояснилась и обрела объем после того, как слово взяли профессиональные философы. Они веско подчеркнули, что диссертант проделал колоссальную титаническую работу, подвергнув философскому анализу более сорока общепризнанных на сегодняшний день медицинских доктрин и обнажив в них целый пласт глубоких сущностных противоречий.

В частности, профессор-философ Нарбеков обратился к аудитории медиков:

— Уважаемые коллеги-врачи! Диссертант с математической точностью доказывает пугающий, но очевидный факт: в нашу эпоху передовая техника способна «видеть, осязать и ощущать» анатомические структуры несравнимо лучше, чем глаз и пальцы самого умудренного опытом хирурга. А раз так, то и традиционное врачебное мышление обязано трансформироваться, стать более эффективным, гибким и экономным. Вы только вдумайтесь: в этих жестких техногенных условиях в сознании клинициста необходимо закрепить сложнейший тройной переход — от первичного созерцания к абстрактному моделированию, и уже через него — к непосредственной практике. А ведь это далеко не простая, глубоко драматичная диалектическая схема. Впрочем, бог с ней, с этой чистой диалектикой, — с тонкой улыбкой добавил профессор, пытаясь хоть немного разрядить вибрирующую, наэлектризованную атмосферу в зале. — Самым показательным, тектоническим сдвигом на рубеже веков остается грандиозный технологический прорыв. Диссертант детально препарировал последствия этих инноваций. И одна из главных угроз такой тотальной технической интервенции в медицину заключается в извечном вопросе: сумеет ли хирург оседлать эту технику, или же машина безраздельно воцарится над человеком?

Каракулов был мысленно глубоко признателен Нарбекову за столь точное и емкое разъяснение, ставшее для него мощной интеллектуальной поддержкой.

То, что человеческая природа обладает относительно слабой оперативностью сенсорного регистра, а наша кратковременная память имеет жестко ограниченный объем информации, безусловно, знали и понимали все присутствующие в зале медики, включая студентов на галерке. Пожалуй, в каждом из нас живет эта слепая абсолютизация собственных органов чувств, осязания и тактильных навыков. В таких обстоятельствах умом принять тезис о том, что цифровые машины обладают колоссальной скоростью обработки сенсорных данных и практически безграничной долговременной семантической памятью, не так уж трудно. Истинная драма и ментальное сопротивление начинаются тогда, когда приходится осознать: у роботов-хирургов эти способности и точность манипуляций могут быть на порядки выше, чем у любого живого мастера.

Понимая это глухое сопротивление зала, Каракулов счел необходимым дать собственные развернутые пояснения: