Ашимов И.А. – Хирург: Между скальпелем и алгоритмом (страница 3)

Эксперт сделал паузу и растерянно посмотрел на судейский стол: — Прошу прощения, Ваша Честь, но мне крайне тяжело говорить в условиях такого шума...

— Тишина в зале, господа! В противном случае я буду вынужден отдать распоряжение полностью очистить помещение, — сурово предупредил председатель. — Вы, там, — судья устремил строгий взгляд поверх голов первых рядов на галдящую галерку, — я прошу вас немедленно успокоиться.

Установив относительный порядок, судья вновь обратился к стоявшему за трибуной профессору: — Насколько я вас понял, господин эксперт, вы официально ходатайствуете о переносе данной части судебного разбирательства в закрытый режим? Я не ослышался?

— Да, уважаемый суд, вы поняли меня абсолютно верно, — твердо подтвердил Дик Чезаре.

Прокурор опять вскочил, собираясь высказать свои возражения, но судья повторным, непреклонным жестом приказал ему сесть.

— Что ж, господин Дик Чезаре, суд принимает ваше заявление к сведению и учету, — резюмировал Моррис Фултон.

Председатель медленно поднялся со своего кресла, неторопливым, тяжелым взглядом обвел притихшую публику и, выдержав мхатовскую паузу, объявил вердикт: заседание переносится на другой день. Ему не хотелось прямо сейчас, сиюминутно устраивать скандал и силой выставлять из зала прессу, многочисленных репортеров, а также убитых горем родственников погибших пациентов и взволнованных представителей хирургического союза. Многим в зале, и особенно упрямому прокурору, это решение судьи показалось поспешным и лишенным веских мотивов. Но закон есть закон — это была воля судейской коллегии, не подлежащая немедленному оспариванию.

— Встать! Судебное заседание окончено! — торжественно провозгласила секретарь Кэрри.

На улице царила унылая, промозглая непогода: свинцовое небо сеяло мелкую холодную изморось, повсюду висела сырость. Люди, покидавшие здание суда, поспешно раскрывали зонты и безликими каплями растворялись, рассасывались в бурном человеческом потоке мегаполиса.

Доктор Мэй, коротко и сухо попрощавшись со своим адвокатом, в одиночестве побрел по мокрому асфальту. В этом огромном, холодном городе он чувствовал себя бесконечно чужим и уязвимым; всё вокруг казалось ему враждебным и непонятным. Его душу точила острая тоска по далеким Филиппинам, где круглый год царит щедрое солнце, расстилаются золотые пляжи, ласково шумит бескрайний океан, а вокруг улыбаются родные, близкие лица.

Он двигался наперекор толпе, почти не замечая мелькавших мимо прохожих и ревущих автомобилей. Перекладывая мокрый зонт из одной руки в другую, ученый продолжал свою безотрадную, меланхоличную прогулку по бесконечному проспекту. Пальцы рук постепенно коченели от холода, но Мэй упрямо игнорировал этот дискомфорт. Внезапно ему подумалось: случись нечто подобное с ним еще несколько лет назад, он ни за что бы не допустил такой халатности. О, тогда он истово заботился бы о своих руках — спрятал бы их в теплые перчатки, смазал бы защитным кремом... Словом, лелеял бы и оберегал их как главный инструмент своей жизни.

А что теперь? Теперь, когда созданный им идеальный модуль способен оперировать автономно — причем делать это несравнимо качественнее, точнее и чище, чем его собственный создатель?

Мэй с легким ужасом поймал себя на горькой мысли: с тех самых пор, как он успешно запустил свое кибернетическое детище, он совершенно перестал ухаживать за руками. «Да и зачем, — признался он самому себе, — если отныне они фактически остались не у дел?» Но самым поразительным и пугающим было другое: как только он перестал практиковать и лично держать скальпель, он незаметно для себя перестал следить за хирургическими новостями и полностью утратил интерес к свежим научным публикациям.

«Действительно, зачем?» — пытался он найти внутреннее оправдание. Ведь отныне у операционного стола будет стоять исключительно совершенный автомат, который без труда выполнит за человека любую, самую виртуозную и уникальную манипуляцию — выполнит быстрее, техничнее, деликатнее и грамотнее, чем любой смертный. К чему теперь тешить былое тщеславие и гордыню?

На очередном перекрестке Мэй механически свернул направо, продолжая свой размеренный, безрадостный путь. Эту прогулку трудно было назвать приятной, — уныло констатировал он. В его сознании мертвой хваткой засело судебное обвинение. К какому финалу придет этот страшный процесс? Неужели его, всемирно известного ученого, швырнут за решетку, как банального преступника?

Человеческой природе испокон веков свойственно слепо верить в собственную безупречность и правоту, а в ошибках винить кого угодно, но только не себя — таков один из фундаментальных, слепых механизмов инстинкта самосохранения. Вот и в своей беде доктор Мэй искренне не понимал или попросту отказывался признать, что то великое благо, к которому он так страстно стремился, обернулось против него суровым прокурорским обвинением.

«Это чудовищно несправедливо! — закипал внутри него бессильный гнев. — Зачем я вообще приехал в этот холодный край? Зачем ввязался в это?» — злился он на самого себя.

Но вслед за вспышкой ярости пришло хрупкое самоуспокоение: «Надо надеяться, все как-нибудь утрясется. Судьи ведь разумные люди, они поймут, что во мне не было злого умысла, что произошедшее — лишь непредвиденный, роковой сбой в сложнейшей технологии... Что ж, время нас рассудит. Время обязательно расставит всё по своим местам и покажет, на чьей стороне истина», — без конца твердил он себе под нос, уже переступая порог отеля, где временно снимал номер.

Оказавшись в комнате, Мэй первым делом подошел к раковине, открыл кран и долго, неподвижно держал озябшие кисти под струей приятно теплой воды. Он задумчиво любовался совершенным анатомическим строением своих рук, гибкостью суставов, поразительной ловкостью и природной нежностью пальцев.

— Да... — тихо прошептал он в пустоту номера. — Как же поразительно, как божественно устроена человеческая кисть. Что ни говори, а руки — это самый изумительный, гибкий, чуткий и быстрый механизм на Земле...

Испытание мыслью: Защита диссертации на стыке философии и медицины

Бишкек. Строгое и монументальное здание философского факультета Социально-гуманитарной Академии. Сегодня в зале заседаний диссертационного совета царит непривычное, почти осязаемое оживление, собралось множество людей. Помимо того, что ученый совет присутствовал в своем полном, абсолютном составе, трибуны были переполнены приглашенными гостями. Среди них выделялись авторитетные члены президиума медико-хирургической Ассоциации, маститые профессора, чьи имена составляют славу отечественной медицины, и ведущие практикующие хирурги. Столь мощный ажиотаж и неподдельный интерес были вызваны сегодняшней защитой докторской диссертации, затрагивающей интригующую, глубокую и парадоксальную тему: «Философские основания хирургии рубежа XX–XXI веков».

После того как завершились обязательные вводные формальности, был официально подтвержден кворум и утвержден строгий временной регламент, а также прозвучали приветственные слова и оглашена повестка дня, к трибуне подошел председатель совета. Заметно волнуясь, он начал свое вступительное слово:

— Уважаемые коллеги, члены диссертационного совета! Наш сегодняшний соискатель — это не просто практикующий хирург с колоссальным опытом, но и глубокий, вдумчивый ученый, талантливый исследователь, чей научный кругозор поражает своей широтой. Сегодня он выносит на наш строгий суд результаты своих многолетних изысканий, посвященных метафизике и философии хирургического искусства. В трактовке автора хирургия предстает перед нами не как слепой набор ремесленных навыков, а как высшая сфера человеческой деятельности, направленная на созидательное, эффективное преобразование человеческого организма, как строго упорядоченная, гармоничная система знаний о позитивной трансформации телесности человека. Согласитесь, подобное определение открывает перед нами колоссальные горизонты, в чем вы совсем скоро убедитесь лично.

Этот умудренный годами ученый, чья голова была покрыта благородной сединой времени, а за плечами остался огромный жизненный путь, вел сегодняшнее заседание в особенной, нестандартной манере, словно выйдя за рамки привычного академического протокола. И хотя суровые требования должностных инструкций гласили, что председатель не должен давать предварительных оценочных характеристик рассматриваемому труду, он, по всей видимости, просто не смог сдержать душевного порыва и не удержался от искушения заверить аудиторию в уникальности момента. Он прямо заявил, что данная диссертация является, по сути, единственным в своем роде, пионерским и целенаправленным исследованием экзистенциальных и концептуальных проблем современной медицины. В любой другой ситуации члены диссертационного совета обязательно, хотя бы короткими репликами с мест, напомнили бы руководителю об этом незыблемом прописном правиле, но сейчас в зале царило молчание — никто не стал прерывать его речь.

— В мировой научной практике нет аналогов этой монументальной работы, закладывающей прочный фундамент под истинно философские основания хирургии, — вдохновенно продолжал председатель. Выдержав короткую, драматическую паузу, он обратился к коллегам: — Поэтому при обсуждении этого труда я призываю вас проявить не только вашу привычную академическую требовательность и безупречную объективность, но и включить на полную мощность свое творческое воображение и научную проницательность.