Ашимов И.А. – Биочип: Взлом человеческого бытия (страница 2)
— Ну что же, господа, посмеялись — и довольно. Пора обратиться к вещам серьезным, — негромко, но властно произнес он, обращаясь к притихшей аудитории. — Уважаемые коллеги! Мне выпала миссия прочесть вам лекционный курс, посвященный трагическим и сложным граням эвтаназии.
Так начал свое выступление профессор Олег Иванович Митин.
— Однако прежде чем мы погрузимся в лабиринты этой темы, давайте зададимся фундаментальным вопросом: какими внутренними качествами, по-вашему, должен обладать человек, дерзнувший избрать стезю врача? Не возражаете против такой преамбулы?
Студенты, уже мысленно примерявшие на себя белые халаты и считавшие себя полноценными докторами, восприняли этот вопрос с легким скепсисом и снисхождением. Они продолжали вальяжно перешептываться на задних рядах, поглядывая на лектора с некоторой иронией.
— Странный какой-то старик... — донеслось из глубины зала. — Даже тему толком не обозначил, сразу засыпает вопросами. Видимо, пытается оригинальничать...
Профессор, словно не замечая этого гула, продолжал: — Начнем с прописных истин: священный долг врача — облегчать человеческие страдания и вырывать больных из лап смерти. Он, если хотите, обязан испытывать глубинную любовь к человеку и брать на себя абсолютную ответственность за сохранение мерцающей искры жизни. Не так ли?
Он медленно, пронзительно обвел взглядом притихшие ряды и развил мысль: — Сама суть врачебного призвания требует от нас безусловного служения голосу совести и неукоснительного следования принципам медицинской этики. Но задумывались ли вы, что скрывается за этими чеканными формулировками?
Будущим медикам казалось, что старый профессор оперирует излишне банальными, набившими оскомину понятиями. В его словах они не находили ни интеллектуальной новизны, ни интриги, воспринимая речь как очередную скучную вариацию на тему деонтологии. «Плавали, знаем», — красноречиво читалось на их молодых, самоуверенных лицах.
Профессор выдержал гроссмейстерскую паузу и заговорил вновь: — В священном тексте клятвы Гиппократа и в современной присяге врача высечены слова: «...Обязуюсь сохранять человеческую жизнь, защищать и восстанавливать здоровье, облегчать муки пациента, а также всемерно содействовать сохранению естественных основ бытия, учитывая их непреходящее значение для здоровья людей». Я настоятельно прошу вас сфокусировать внимание на финальной фразе:
Позвольте мне подвести некий итог: архитектоника нашей профессии обязывает врача спасать гибнущего и даже самого безнадежного больного в любых обстоятельствах, подчиняясь профессиональному долгу и самому экзистенциальному предназначению медицины.
Студенчество пребывало в явном недоумении: к чему это затянувшееся, патетичное вступление? Какую мысль пытается донести до них этот человек и к какому пугающему выводу он их подводит? Кому-то и вовсе показалось, что профессору просто в тягость эта лекция. «В таком случае, — проносилось в их головах, — взял бы да и отпустил нас восвояси. Как говаривал персонаж известной советской киноленты: „Если ему будет хорошо, то и мне будет хорошо».
При подобной академической манере им действительно было трудно нащупать пульс проблемы, уловить ее глубинную суть; а когда разум не находит зацепления, интерес неизбежно угасает. Парадокс же заключался в том, что интуиция студентов не обманывала: профессор Митин действительно питал органическую неприязнь к лекторской трибуне. Он всю жизнь бежал от педагогики, чувствуя, что это совершенно не его стезя. Его душа, его подлинный гений и призвание лежали в иной плоскости — в пространстве чистой науки, прорывных исследований и дерзких экспериментов. Он мыслил себя исключительно ученым — первопроходцем, обязанным раздвигать горизонты познания.
Профессор неторопливо извлек платок, протер стекла очков, водрузил их на переносицу и продолжил: — Пройдет совсем немного времени, и вы окажетесь один на один со своими профессиональными обязанностями. И я убежден, что в вашей практике неминуемо настанет день, когда вы столкнетесь лицом к лицу с проклятыми вопросами: что делать доктору, как минимизировать агонию больного, если медицина исчерпала свои лимиты? Должны ли мы искусственно продлевать угасание онкологического больного, распинаемого адскими, невыносимыми болями? Обязаны ли мы биться за жизнь младенца, пришедшего в этот мир в состоянии декортикации из-за фатальной гипоксии мозга? Где пролегает водораздел между истинным гуманизмом и скрытой жестокостью в медицине?
Лектор замолчал. В аудитории внезапно воцарилась звенящая, почти осязаемая тишина. Похоже, эти непривычные, бьющие наотмашь вопросы заставили студенческий разум судорожно искать ответы. Всего десять минут у кафедры — и такой груз неразрешимых дилемм. Спесь и раздражение с аудитории мгновенно слетели, уступив место подлинному, живому интересу.
— Так ли безупречна современная медицина в своем служении незыблемым моральным догмам? — негромко спросил лектор и вновь погрузился в раздумья.
— Послушай, я вспомнил! — взволнованно прошептал студент с первого ряда, толкнув в бок соседа-старосту. — Это же он... Тот самый Митин! Олег Иванович! — Да неужели сам? — изумленно отозвался тот.
Имя этого загадочного исследователя, безусловно, было на слуху у многих в этой комнате. Вечно закрытый от прессы и публики ученый-новатор, гениальный физиолог-экспериментатор, стоявший у истоков биокибернетики, и глубокий философ по своей природе. Подумать только: отучиться шесть лет в этих стенах и лишь на самом пороге выпуска увидеть легенду воочию. Студентов охватил тихий восторг.
Тем временем профессор продолжал развивать свою мысль: — Я не открою вам тайны, если скажу, что в суровой реальности практической медицины врачам сплошь и рядом приходится переступать через самые святые клятвы. В каноническом тексте Гиппократа недвусмысленно сказано: «...Я не вручу никому, кто бы ни просил, смертоносного зелья и не укажу пути для подобного умысла». Однако реальность такова, что мир уже законодательно распахнул двери для эвтаназии. Вчитайтесь в Женевскую декларацию Всемирной медицинской ассоциации: «...Я буду окружать человеческую жизнь глубочайшим пиететом с момента ее зачатия; и даже под жесточайшим давлением я не употреблю свои медицинские знания вопреки законам человечности». Красивые слова, верно? А что мы видим в действительности?
В зале стояла мертвая тишина. Буквальная трактовка этих деклараций ни у кого не вызывала сомнений в их благородстве. Студенты свято верили в истинность клятвенных слов, но лишь теперь некоторые из них начали осознавать, какая бездна неразрешимых противоречий скрывается за глянцевым фасадом этих формулировок.
— Итак, мы вынуждены констатировать: медицинский гуманизм на планете шаг за шагом сдает свои бастионы. Поступки практикующих врачей все чаще вступают в клинч с принесенными ими присягами. И главным камнем преткновения здесь становится именно эвтаназия.
Лектор устремил взгляд в притихший амфитеатр: — А теперь, уважаемые коллеги, вопрос на засыпку: существует ли эвтаназия в нашей отечественной практике? И если да, то в каких латентных формах она прячется? Случалось ли вам лично становиться свидетелями ее проявлений?
По рядам пробежал смутный гул; студенты принялись вполголоса, с оглядкой обсуждать услышанное. Однако поднять руку и дать прямой, честный ответ никто не отважился. Профессор стоял неподвижно, всматриваясь в лица молодых людей. В его глазах сквозила глубокая, вековая грусть пополам с горьким разочарованием.
«Либо они совершенно не понимают масштаба катастрофы, либо преступно мало о ней осведомлены, — читался безмолвный упрек в его взгляде. — Никакого живого интереса, ничто не задевает их за живое. Они ментально не готовы к открытому, свободному диалогу. Что ж, придется начинать с азов и начитывать сухую теорию...» Он мысленно вздохнул.
— Размышляя об истоках этой проблемы, я неизменно задавался вопросом: отчего само понятие «эвтаназия» было сформулировано не врачевателем, а философом? Не находите ли вы этот факт поразительным? Ведь дилемма жизни и смерти — это осевой, кардинальный вопрос всего человеческого бытия и цивилизационной культуры в целом.
Профессор мерно зашагал вдоль кафедры: — Этим мыслителем был знаменитый Фрэнсис Бэкон, творивший на рубеже XVI–XVII веков. Именно он ввел этот термин для обозначения легкого, избавленного от мук ухода из жизни. Но ирония судьбы заключается в том, что практическое воплощение этой философской концепции осуществил именно медик. Задумайтесь над этим парадоксом: философ заставил человечество рефлексировать над возможностью благой смерти, а врач — тот, чье призвание по определению требует бунтовать против кончины — взял и воплотил ее в реальность. Вот такой трагический, алогичный излом истории!
В 1958 году в Соединенных Штатах доктор Джек Кеворкян, опираясь на свой клинический опыт, пришел к убеждению: отчаявшиеся, терминальные больные, принявшие осознанное решение оборвать свои мучения, имеют святое право на профессиональную помощь в обретении легкой смерти. Но знаете, что особенно примечательно? Именно в это историческое мгновение мировая медицина делала первые триумфальные шаги в области трансплантации органов. А какова главная, системная уязвимость этого амбициозного медицинского направления? — Профессор вопросительно вскинул брови.