Ашимов И.А. – Биочип: Взлом человеческого бытия (страница 3)

— Катастрофический дефицит донорского материала! — выкрикнул с места студент со второго ряда.

— Совершенно верно! — подхватил Митин. — И Кеворкян, развивая свою мрачную логику, предложил радикальное решение: лишать жизни преступников, приговоренных судом к высшей мере наказания, а их органы безвозмездно изымать для нужд трансплантологии. И как, по-вашему, сложилась судьба этой людоедской идеи? Она полным ходом претворяется в жизнь!

Заметив на лицах студентов маску шока и недоверия, профессор решил проиллюстрировать свои слова шокирующим примером из восточной практики.

— Взгляните на опыт современного Китая. Суд выносит подсудимому смертный приговор через расстрел. Все последующие звенья этой цепи доведены до абсолютного, зловещего автоматизма. Спецавтомобиль — «черный ворон» — везет смертника к месту последней встречи с реальностью. Машину сопровождает целая кавалькада, напоминающая мрачный кортеж. Считайте сами: автомобиль прокуратуры, машина представителей юридической корпорации и оборудованный фургон выездной бригады по экспресс-заготовке трупных органов.

Представьте себе типичный китайский дворик, где тесно, бок о бок проживает весь клан осужденного. По прибытии прокурор сухо зачитывает вердикт. Следом на сцену выходит представитель юридической компании и официально уведомляет родных: в случае их согласия, сразу после приведения приговора в исполнение, тело может быть передано специализированным медицинским центрам для нужд трансплантации. За эту уступку государству семье полагается определенная денежная компенсация. В случае же отказа родственники будут обязаны забрать труп и хоронить его исключительно за свой счет. Как вы думаете, какой выбор в большинстве случаев делают эти несчастные люди?

Профессор бросил испытующий, тяжелый взгляд на аудиторию. Студенты безмолвствовали, в зале повисла свинцовая тишина.

— Они подписывают согласие и отдают плоть своего близкого на благо науки и чужих жизней! — отчеканил лектор. — Вы спросите, что происходит дальше? Дальше маховик правосудия мгновенно довершает свое дело.

— Неужели прямо там? На глазах у несчастной семьи?! — со смесью ужаса и удивления воскликнула студентка с верхнего яруса.

— Именно так. Родственникам дают считанные минуты на последнее прощание перед казнью и краткий миг для созерцания тела после нее. Пока юристы молниеносно завершают оформление контракта, безжизненное тело уже загружают в стерильный отсек реанимобиля заготовительной бригады. Вот так прагматично, за счет преступивших закон, функционирует и пополняется банк донорских органов.

Будущие врачи сидели абсолютно ошарашенные; перед их мысленным взором развернулась жуткая, антиутопическая картина. В их глазах читался немой, застывший вопрос: как цивилизованное общество сумело обставить столь сакральный процесс так обыденно, утилитарно и функционально? С другой стороны, циничная логика разума нашептывала: а почему бы и не поставить это на поток? Ведь когда речь идет о тысячах казней в год, конвейерный, упрощенный подход становится сугубо технической необходимостью.

Профессор Митин продолжал: — Но вернемся к нашему доктору Кеворкяну. Этот «трансплантационный» мотив служил для него лишь удобной ширмой, отвлекающим маневром ради легализации эвтаназии как таковой. Самый же пугающий прецедент заключался в том, что он умудрился запатентовать собственную «машину смерти» и через газетные объявления открыто призывал: «Если вы сыты по горло страданиями и жаждете уйти без боли, я подарю вам эту легкую смерть».

— И каков же финал этой истории? Настигло ли его возмездие за подобное ремесло? — поинтересовался студент со второго ряда.

— Безусловно. Вспыхнул колоссальный международный скандал, последовал громкий судебный процесс, завершившийся обвинительным приговором. Доктор честно отбыл свой тюремный срок, вышел на свободу и, хотя больше никогда не приближался к медицинской практике, до последнего вздоха остался верен своим жутким убеждениям.

Профессор обвел глазами аудиторию, ловя на себе их растерянные взгляды: — Эвтаназия, друзья мои, имеет под собой тысячелетний исторический фундамент. Но давайте обратим взор на то, что происходило совсем недавно, на изломе XX и XXI столетий. К примеру, в современных клиниках США врачи не имеют права приступать к реанимационным мероприятиям, если пациент при жизни юридически зафиксировал свой отказ от них. Впервые это право выстрадали тяжелобольные люди в штате Калифорния в далеком 1976 году. Над постелями таких пациентов вешали лаконичную, зловещую табличку: «Не оживлять!» И не удивляйтесь, если подобные аббревиатуры в скором времени станут обыденностью и в нашей отечественной медицине. Как вы полагаете, возможно ли пришествие такой практики в наши больницы? — задал профессор финальный вопрос в притихший зал.

— Нет! — выкрикнул кто-то слева. — Никогда в жизни! — отозвались справа. — Это абсолютно невозможно в нашем обществе! — гудел центр аудитории. — А быть может... все к тому и идет... — едва слышно прошептал одинокий голос на самых галерках.

Цифровой Левиафан: контуры тотального контроля и печать отчуждения

Бишкек. На дворе стоял 2015 год. Студия социально-культурных программ Центрального телевидения, прохладный полдень среды. Здесь все было готово к началу бурного диспута, сфокусированного на реализации государственной программы сбора биометрических данных и форсированного перехода к карточной системе. Приглашения на эту дискуссию были заблаговременно разосланы в высшие эшелоны власти: в Национальное собрание, Правительство, Верховный суд и Муфтият. Однако к моменту, когда над студийной площадкой зажглись софиты, ни один официальный чиновник так и не переступил ее порог. В итоге в полемику суждено было вступить лишь тем, кто не привык молчать: правозащитнику из НПО «За демократию», депутату городского совета, юристу частной компании «Твои права», гражданскому активисту движения «Народная власть», ученому-социологу одного из ведущих столичных вузов и молодому служителю церкви.

Популярная телеведущая, мастерски сгладив неловкость от отсутствия высокопоставленных гостей, представила собравшихся, очертила ключевые узлы грядущего обсуждения и передала микрофон первому спикеру — представителю правозащитной организации.

Правозащитник. — Чрезвычайно прискорбно, что места, предназначенные для представителей официальной власти, сегодня пустуют. Это более чем красноречивый симптом! Как всем нам прекрасно известно, в республике сейчас полным ходом разворачивается масштабная кампания по тотальному изъятию биометрических параметров у населения, идущая рука об руку с принудительным внедрением безналичной системы платежей. Позвольте мне без обиняков зафиксировать позицию нашего правозащитного крыла: насильственный сбор персональных данных — это прямой, беспрецедентный шаг за рамки правового поля. И этот процесс, как и следовало ожидать, продвигается сквозь колоссальный административный нажим, транслируемый сверху вниз — от мелких региональных чиновников до министерских кабинетов. Специально созданный штаб по внедрению биометрии и карточных расчетов демонстрирует поистине чудеса чиновничьей изобретательности и агрессивной активности. Способна ли слабая, дезориентированная общественность противостоять этому катку? Очевидно, что нет. Мы фактически безмолвно наблюдаем, как попираются базовые права человека, а конституционные свободы превращаются в фикцию.

Ведущая. — Благодарю вас. Позиция ясна и бескомпромиссна. Теперь мне бы хотелось услышать мнение нашего уважаемого социолога. Как академическая наука оценивает столь стремительную цифровизацию общественного пространства? Какие риски или, быть может, блага скрываются за этим процессом с точки зрения социальной инженерии?

Социолог. — Знаете, если отбросить пафос предвыборных лозунгов и трезво взглянуть на архитектонику происходящего, то перед нами разворачивается не просто техническая модернизация, а глобальный антропологический и социальный сдвиг. Государство под маркой модернизации фактически примеряет на себя роль тотального контролера. Создание унифицированной базы биометрических данных — это, если хотите, конструирование цифрового паноптикума, где каждый шаг, каждый физиологический параметр гражданина становится прозрачным для властной вертикали. Но готовы ли наши социальные институты к такой степени прозрачности? Не превратится ли это в инструмент сегрегации?

Юрист. — Позвольте мне развить эту мысль с точки зрения буквы закона. Мы обязаны задаться вопросом: кто и как гарантирует абсолютную безопасность этих колоссальных массивов информации? В условиях нашей правовой системы, где механизмы защиты конфиденциальных данных находятся, мягко говоря, в зачаточном состоянии, создание подобной мегабазы — это колоссальный риск. Любая утечка — а они неизбежны — мгновенно превратит миллионы граждан в абсолютно беззащитных жертв киберпреступности или политического шантажа. С юридической точки зрения, принуждение к сдаче биометрии грубо нарушает право на неприкосновенность частной жизни.

Гражданский активист. — Давайте называть вещи своими именами! Власть предержащие пытаются загнать народ в цифровое гетто! Почему нас лишают элементарного права выбора? Хочешь получить паспорт — отдай отпечатки пальцев, хочешь получить честно заработанные деньги — заводи пластиковую карту. Это же чистой воды принуждение, закамуфлированное под заботу о прогрессе и государственной безопасности. Общественное движение «Народная власть» убеждено: за этой ширмой скрывается банальное желание олигархических структур и бюрократии полностью подчинить себе финансовые и личные потоки граждан, лишив их остатков автономии.