Аша Лемми – Пятьдесят слов дождя (страница 61)

– Я…

Мир переворачивается с ног на голову. Битое стекло.

Огонь.

– Я…

Аямэ шагнула к ней, и Нори поймала себя на том, что закрывается руками, будто стремясь скрыть правду.

– Не надо, – слабо запротестовала она. – Не говори.

Но Аямэ не остановилась.

– Он действительно вернулся. Вы ехали домой. Было темно и… шел снег. Машина…

– НЕ НАДО!

– Машина съехала с дороги.

Нори попыталась убежать, но споткнулась о край своего одеяла и упала.

– Пожалуйста, не надо, – прошептала она, умоляюще подняв руки. – Пожалуйста.

– Вы врезались в деревья.

Наконец Нори подняла взгляд. И хотя она стояла на коленях, ее глаза были сухими, а плечи расправленными.

Она впитала в себя этот момент, эту комнату, вплоть до последней пылинки, парящей в воздухе. Она позволила всему этому впитаться в самую ее суть.

– Где Акира? – спросила Нори.

Едва слышно Аямэ ей ответила.

Рот Нори открылся.

Теперь она вспомнила.

Пока она лежала на этой замерзшей земле, рядом с ней, всего в нескольких метрах, кто-то был.

Акира.

Он свернулся, как будто спал.

Волосы слегка взъерошены, как обычно.

И его лицо… его лицо… его не было.

Нори согнулась пополам.

А потом закричала.

Мне дали что-то, чтобы я заснула.

Но я не сплю, хотя лучше бы мне спать.

Я лежу без сна, смотрю в потолок и снова и снова думаю: дай мне умереть.

Пожалуйста, боже.

Просто дай мне умереть.

Я не умираю.

Хотя я лежу здесь весь день, отвернувшись лицом к стене и ожидая смерти, ничего не происходит. Я вижу безликое тело Акиры, точно так же, как все эти годы вижу во снах мою мать, и меня тошнит в миску рядом с кроватью.

Я пью немного воды, чтобы успокоить Аямэ, которая сама выглядит близкой к смерти, но ничего не ем. Доктор приходит осмотреть мои раны, и я испытываю нелепую, недостойную ярость, когда его вижу.

Я его ненавижу.

Где он был, когда в нем нуждались? Когда он мог помочь тому, кого стоило спасти?

Я прошу его позволить мне умереть, а он говорит, что не может, что он врач, и в любом случае я не заслуживаю смерти.

Нет, заслуживаю.

Я давно должна была умереть. Но не решилась.

И теперь я его убила.

Аямэ говорит, что мне пора встать.

Она говорит, что нельзя вечно оставаться в постели. Она приняла ванну и надела новое накрахмаленное платье. Она оправилась от ужаса.

Он умер всего лишь три недели назад.

За моей дверью ходят и разговаривают люди, они готовят пищу, убирают и живут.

Хотя солнце уже зашло.

Разве они не знают? Разве они не знают, что солнце зашло и все кончено?

Поэтому я не могу встать.

Я никогда не встану.

Токио, Япония

1 марта 1957 года

Гонец прибывает на рассвете в ужасный день.

Туман такой густой, что в окно почти ничего не видно.

Всю ночь лил гнусный хисамэ – холодный дождь, который наполняет воздух, проникает в дом, в нутро. И что ни делай, не согреешься.

Я ждала этого давно – с того самого момента. Я делю свое время между бдением в ее комнате и сном у входной двери с ножом под подушкой. Я накидываю шаль на плечи и встречаю его у главных ворот. Я не позволю ему сделать ни единого шага дальше.

Гонец склоняет голову и протягивает мне письмо. Конверт отмечен печатью семьи Камидза: белая хризантема с фиолетовым центром.

– Пожалуйста, имейте в виду, Аямэ-сан, что это ее первое и единственное предупреждение.

Я хочу разозлиться, но не могу. Я вообще больше ничего не чувствую.

Я знаю Акиру со дня его рождения. Я держала его на руках, когда мне было пять лет, и пела ему перед сном. Я наблюдала, как он превращается из любящего, счастливого маленького мальчика в скрытного молчаливого ребенка. Когда он уехал в Киото, я думала, что все кончено. Я даже пошла работать в другую благородную семью. А потом он вернулся за мной и попросил вести его хозяйство; сказал, что больше никому его не доверит.

И все эти годы я за ним присматривала. Как моя мать за его отцом.

Каждый день я приносила ему кофе, и каждый день он смотрел на меня, мягко улыбался и говорил:

– Спасибо, Аямэ. Ты всегда так хорошо обо мне заботишься.

Каждый день я притворялась, что не была отчаянно, страстно, невозможно влюблена. Потому что я прислуга. А он… он…

Я не могу представить себе мир без него.

Я сжимаю письмо холодными руками.

– Эта женщина сюда не явится, – говорю я яростным шепотом. – Об этом не может быть и речи.