Асет Советтурсын – Архитектор Памяти (страница 25)

Внутри него должна была запуститься отлаженная реакция: холодная констатация факта. Брат Грэма — погрешность на графике. Прототип на то и прототип, чтобы выявлять баги на тех, кого не жалко. Грэм позволил личным эмоциям вмешаться в корпоративную тайну. Следовательно, Грэм — уязвимость. Уязвимость подлежит устранению. Уничтожить его.

Лифт прошел двадцатый ярус.

Калеб ждал, когда привычный лед покроет эту ситуацию. Ждал щелчка внутренней системы безопасности, отправляющей приказ о ликвидации Грэма.

Но щелчка не последовало.

Вместо него... Калеб почувствовал что-то в груди. Что-то теплое, тяжелое и абсолютно неуместное.

Он вдруг, совершенно ясно, представил себе этого младшего брата. Представил запах государственной больничной палаты, где пахнет хлоркой и отчаянием. Представил звук аппарата искусственного дыхания. Он представил, как Грэм — лощеный кодировщик в дорогом пиджаке — стоит у постели своего сломанного брата и смотрит на пульсирующий экран монитора.

«Он разучился злиться. Он забыл, как бояться».

Эти слова эхом отразились в голове Калеба. Внезапно он ощутил страх Грэма. Страх человека, осознавшего, что система, которой он служит, сожрала его семью.

В горле Калахана встал ком. Руки, идеально сухие и спокойные еще минуту назад, вдруг мелко задрожали.

— Мистер Калахан? — осторожно окликнул Фрост из динамика. — Служба безопасности ждет приказа на запуск протокола блокировки и передачи его полиции.

Калеб открыл рот, чтобы сказать: «Исполнять».

Это было единственно верное слово.

Но губы не повиновались. Впервые за пятнадцать лет алгоритм Калахана дал сбой. В его идеальном механизме принятия решений появилась побочная, не просчитанная переменная: сочувствие.

Жалость. Отвратительная, слабая жалость к человеку, предавшему компанию. К человеку, которому было больно.

Калеб попытался подавить это. Он заставил себя вспомнить графики доходности седьмого кластера. Он представил лица акционеров. Ничего не помогало. Перед глазами стоял образ сломанного брата Грэма в коме, и в груди Калеба невыносимо, до тошноты щемило.

«Что со мной не так?» — панически подумал он.

Это не было похоже на внезапное прозрение о жестокости корпоративного мира. Это ощущалось как чужеродный имплант. Словно кто-то взял его руку и силой положил на плечо плачущего Грэма.

Эмоция была искусственной, внедренной, но тело реагировало на неё как на настоящую. Сердце колотилось быстрее. Дыхание сбилось.

— Мистер Калахан? Вы на связи?

Лифт остановился на первом, представительском ярусе. Мягко разъехались бронированные створки, открывая вид на залитый светом, стерильный холл клиники Тернера.

Калеб вытер внезапно вспотевший лоб левой рукой. Ему нужно было принять решение прямо сейчас. Сильный архитектор или сломанный человек?

— Фрост, — голос Калеба прозвучал хрипло. Он откашлялся, пытаясь вернуть стальную интонацию. — Фрост, отмените протокол блокировки.

В динамике повисла тишина, гораздо более плотная, чем раньше. Фрост не верил своим ушам.

— Отменить?

— Да. Изымите у Грэма носитель. Уничтожьте данные алгоритма на его личном терминале. Но... не ломайте его.

Калеб зажмурился. Каждое слово давалось ему с мучительным, физическим сопротивлением. Слово было правильным по-человечески, но для него оно звучало как предательство самого себя.

— Переведите его в первый кластер. Разработка аналитики. Урежьте доступ к секретным данным до второго уровня, но сохраните страховку.

— Мистер Калахан... он пытался нас продать теням. Если мы не накажем...

— Я СКАЗАЛ, ИСПОЛНЯТЬ! — рявкнул Калеб. Его голос сорвался, эхом отразившись от мраморных стен пустого холла.

Фрост поспешно и тихо ответил:

— Да, мистер Калахан. Приказ ясен. Исполняю.

Связь прервалась.

Калеб остался стоять в лифте. Двери уже начали закрываться, когда он резко выбросил руку вперед. Чувствительный механизм отреагировал на препятствие, и створки с шипением разъехались вновь.

Он сделал шаг в пустой коридор. Ноги казались ватными.

Калеб Калахан только что совершил самую нерентабельную, самую слабую и самую эмоциональную ошибку в своей карьере. Он пощадил предателя, потому что ему стало его жалко.

«Это был не я», — билась в голове отчаянная мысль.

Он тяжело оперся о полированную стену. Дыхание сбилось. Что это было? Нервный срыв? Затяжная реакция на электромагнитное поле сканера Тернера?

Его блестящий, математический мозг лихорадочно искал логичное объяснение. Люди не меняют базовые векторы принятия решений за тридцать секунд в лифте. Это противоречило физиологии.

«Стресс перестраивает предпочтения», — вспомнил он елейный голос врача.

Нет. Стресс заставляет срываться на подчиненных. Он не вливает в ледяные вены яд изматывающей, неуместной жалости. То, что сейчас овладевало им, ощущалось... искусственным. Будто неизвестная инфекция просочилась сквозь его внутренние файрволы, делая его слабым.

И эта слабость побеждала.

Калеб медленно опустился на каменную скамью в пустом холле, закрыв лицо дрожащими руками. Идельно выбритый человек в дорогом костюме впервые за пятнадцать лет почувствовал, что готов заплакать от совершенно чужого горя. И он понятия не имел, как извлечь эту заразу из своей головы.

Машина Калеба Калахана скользила по эстакаде, спускаясь с верхних ярусов Оукхейвена.

Это был не бронированный корпоративный лимузин синдиката с водителем Рамоном. Калеб вел сам. Старый, тяжелый внедорожник матово-черного цвета с тонированными в ноль стеклами и поддельными регистрационными кодами. Идеальная машина для того, чтобы стать невидимкой.

В салоне было тихо. Только мерное гудение электромотора и редкие удары капель по лобовому стеклу.

Чем ниже он спускался, тем сильнее менялся мир за окном. Стерильный белый свет корпоративных башен уступал место ядовитому, пульсирующему неону. Ровные проспекты сменялись перепутанными артериями подвесных дорог, опутанными кабелями и ржавыми трубами.

Калеб физически ощущал переход границы. Воздух в фильтрах машины становился тяжелее, насыщеннее запахами дизеля и сырости портовых доков.

Они въезжали в зону, которую элита предпочитала не замечать на своих идеальных картах. В зону, где легальной нейрохирургии больше не существовало.

Терминал на приборной панели тихо пискнул. Входящий защищенный канал, пропущенный через дюжину зеркальных серверов.

— Говори, — коротко сказал Калеб.

Голос на том конце был искажен синтезатором до неузнаваемости. Не мужчина и не женщина. Просто металлический скрежет.

— Мистер Смит, — голос подчеркнул очевидную фальшивость имени. — Мои люди проверили ваш запрос. Вы ищете редкую услугу. Большинство мясников на нижних ярусах умеют только резать порты и заливать дешевый эфир. Вам нужен не резчик. Вам нужен чистильщик.

— И вы его нашли?

— Я нашел того, кто называет себя Док. Он не работает на картели и не берет корпоративных пациентов. Он сидит в самой заднице Баржи и чистит тех, чьи мозги сожгли экспериментальным железом. Говорят, он может найти в нейросетях то, что не видит даже легальный сканер.

Калеб чуть сильнее сжал руль.

«То, что не видит легальный сканер». Это было именно то, что ему нужно.

— Док? Звучит дешево.

— На Барже никому не нужны дипломы, мистер Смит. Там нужны результаты. Его результаты впечатляют. Он не задает вопросов, если вы готовы платить наличной синтетикой и не привлекать легавых.

— Где он?

Металлический смешок царапнул слух.

— Третий причал. Старый рыбный рынок, подвал за вывеской «Аква». Но предупреждаю: туда не суются на чистых машинах. И там не любят тех, от кого пахнет Верхним городом.

— Я справлюсь, — голос Калеба был холоднее льда. — Координаты скинь на этот терминал. Канал закрыт.

Связь оборвалась.

Калеб свернул на узкий технический съезд. Впереди замаячили массивные, ржавые контуры Баржи — гигантского плавучего гетто, пришпиленного к сваям под транспортной эстакадой.

Он остановил внедорожник под мостом, в глубокой тени массивной бетонной опоры, подальше от тусклых фонарей.