Арзигуль Шах – За поворотом будет дождь. 13 рассказов слушателей курса Анны Гутиевой (страница 7)
Что? Две ложки и две вилки? Те самые, что он покупал с мамой? Ну да, Савва их с собой не забрал – они остались в кухонном столе. Получается, он приехал не
С запиской в руке Оля пришла на кухню. Савва сосредоточенно разглядывал раму и фурнитуру.
– Савва, так ты приехал за остальными вещами? Зачем ты мне врёшь про какую-то совместную жизнь, что всё сначала? Это что? – Оля протянула ему записку.
– Ты лазаешь по сумкам? По чужим сумкам! Правильно мама про тебя говорила – связались с пьяницами.
– Мама?
Кроме этого слова Оля больше ничего не могла вымолвить. Слёзы собрались в горле, не хватало только расплакаться. Ну точно дурочка.
– А ты… А ты… уходи отсюда! Уходи к своей маме! И вообще! Я думала, ты умный, а ты… – Она никак не могла найти нужное слово. – По-плебейски, вот как!
– Дура! – заорал Савва. – Этот список случайно оказался в моей сумке. Да, мама написала. Ну и что!
– Но как же…
– Это всё вы, бабы!
– Бабы? Но зачем же…
– Да идите вы все! Это вам всё – дай, дай, дай.
Савва ринулся в комнату, схватил спортивную сумку, которая стояла с открытой молнией, словно с открытым ртом, свесившимся набок, и выбежал за дверь.
– Ты же за ложками пришёл? Подожди секунду.
Савва остановился на ступеньках. Оля прошла на кухню, быстро выдвинула кухонный ящик и вернулась с ложками и вилками. Сначала в Савву полетели ложки. Он в изумлении сделал рывок вперёд, чтобы увернуться. От удара металла по ступенькам раздался грохот. Одна из ложек точно попала в Савву, а вилки уже нет: летели они раздельно, по категориям.
– Привязалась к моей матери!
– Конечно, к матери! Это же не ты, а твоя мать за ложками приехала.
Оля не стала смотреть, поднял он «серебро» или нет. Захлопнула дверь. Подошла к раскрытому окну в кухне. Неожиданно подумала, что надо бы помыть: весна в разгаре. Вернулась в комнату, достала из шкафа шляпку с вуалью и с размаху бросила её в окно со словами:
– Лети, Анна Каренина.
Шляпка зацепилась за ветки сирени, немного повисела и свалилась в траву, где её тут же начал трепать худенький йоркширский терьер, гулявший во дворе с хозяином – милым седым старичком. Старичок поднял голову вверх, и Оля тут же спряталась внутрь.
– И вообще, надо переклеить обои, с этими «шаляпинскими» – как в склепе, а нужны самые обычные, в цветочек. Как у мамы, – сказала она вслух терьеру, гулявшему под окном.
– Эй! Ты мне ложкой синяк поставила! – раздался вдруг голос стоящего под окном Саввы. – Но я сейчас всё равно приду. Открывай!
Испугавшийся крика терьер с лаем бросился в сторону Саввы, но милый старичок крепко держал пса на поводке, чему-то улыбаясь в усы…
Тин-Ифсан.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Они шли перед ней и позади неё, одетые в тёмно-синие пропылённые накидки и такие же тагельмусты. Не все из них были магами, способными дать ей отпор, и всё же нападать на них в пути было рискованно: как ей найти дорогу назад? Ветер быстро заметает следы, а на многие лиги вокруг не было ни одного оазиса. Пусть даже, оставшись среди песков без еды и воды, она не умрёт, её проклятие вечной жажды крови сведёт её с ума, обратив в обессилевшее чудовище, которое станет ждать – днями и месяцами, – пока рядом появится подходящая жертва.
Она затаилась. Сидя на верблюде, Брегис сквозь сеточку своей шафранно-жёлтой бурки наблюдала и размышляла о том, что её в очередной раз вырвали из уютного мирка, который она создала для себя сама. Она свила его точно гнездо: одурманила одних, соблазнила других, своими чарами сломила волю третьих – и целый дворец зажил, послушный её указаниям, не подозревая о том, в чьей власти оказался. И Брегис, скрытая в самом его сердце, упивалась своей новообретённой свободой и чужою кровью.
Она взглянула на свои костлявые запястья, стянутые заговорённой верёвкой, мешавшей колдовать.
Те, кто осмелились разрушить то, что она с таким трудом создавала, заслуживали смерти. Там, за вычурными дверями дворца, никто не мог ей навредить и никто не способен был ей противиться. О чём ещё она могла мечтать? А её сопровождающие, безжалостные гафастанские воины, чуть было не выдали её тайну. И теперь ей хотелось перебить их всех, сбежать, затеряться и уже в другом городе, в новом богатом доме свить себе гнездо, где она сможет жить как ей вздумается. В очередной раз всё нужно было начинать сначала. Брегис раздражённо вздохнула.
От кровожадных, мстительных мыслей её отвлекал то мерный ритм верблюжьей поступи, то боль в запястьях, то диковинный пейзаж: плоская каменистая равнина сменилась нежными изгибами барханов, на которые ей было так приятно смотреть.
Брегис полюбила пустыню сразу, как только там оказалась. Обманчиво неприветливый край, выжженный солнцем, изрезанный хребтами древних, съеденных песками гор, расписанный узорами вади, он отзывался удивительной зеленью и всепобеждающей жизнью на всякую каплю воды. Стоило дождю оросить задумчивый простор, как в появившихся ненадолго озёрах и реках просыпалась давно задремавшая рыба, а неподвижные пески окрашивались цветением тысяч мелких цветков, жадно всматривавшихся в равнодушное небо.
Жар песка и солнца грел её кости, горячил кровь, так что ей начинало казаться, будто она снова – обычная женщина, живая, настоящая. И тогда широкая улыбка, обнажающая длинные острые клыки, озаряла её лицо.
Она любила эти утопающие в песках края, но хотела играть по-своему.
Коварный колдун, привёзший Брегис сюда, с её игрой мириться не хотел. Он отыскал её в гареме богатого сановника, где, одурманенная своей задумкой, она пила кровь его рабов и наложниц, и выкупил её, вырвав из тёплого мирка цветных подушек, терпких благовоний и всяческих излишеств, о которых Брегис мечтала долгие годы.
Теперь он сопровождал Брегис в Гафастан, где она уже не смогла бы жить столь сыто и привольно.
– Я должен привести тебя к алтарю своих богов, – сказал ей Эмхир в самом начале их путешествия.
– А у моих богов ты спросил? – пытаясь разорвать впивающиеся в запястья верёвки, ответила Брегис.
Он смерил её внимательным взглядом призрачно-голубых глаз и ответил:
– Спросил. И они уступили тебя мне.
Ближе к ночи они разбили лагерь у тёмных скал, выступавших из моря песка подобно руинам древних дворцов.
Когда верблюд качнулся, опускаясь на колени, Брегис чуть не выпала из седла. Спешиться ей помог один из людей Эмхира. Она помнила, что его звали Сигварт, и когда Эмхир торговался, чтобы выкупить Брегис, именно в глазах Сигварта она разглядела какое-то особенное сочувствие.
Не таким должен был быть взгляд воина, верного своему господину, наместнику Гафастана.
Пусть он не мог видеть её лица, в уголках своих губ она затаила лукавую улыбку, и, вцепившись в наруч Сигварта, жарким шёпотом произнесла:
– Ты можешь мне помочь? Ты один,
Ей не дали договорить: Эмхир, заметивший, что один из его людей задержался подле пленницы, поспешил подойти. Он обратился к Сигварту на языке, не известном Брегис. Речь его была строга и серьёзна, но она не почувствовала в ней ни раздражения, ни злобы. Сигварт покорно отошёл, бросив на Брегис полный сомнения взгляд, а Эмхир развязал одну из верёвок, которыми связаны были её руки.
– Через пару дней мы будем в Гафастане. И я дам тебе то, что ты хочешь, – сказал Эмхир, провожая Брегис к шатру.
– Ты не можешь мне этого дать. Ты сейчас ведёшь меня в поводу, а потом что? Посадишь в клетку? Принесёшь в жертву?
– Нет, я позволю тебе жить в Гафастане и получать всё, что тебе нужно. Если, конечно, ты пообещаешь не трогать ни моих людей, ни горожан.
Брегис раздражённо хмыкнула:
– Зачем мне получать от тебя то, что я могу взять сама?
Эмхир ничего не ответил. Придержал полу шатра, пропуская Брегис вперёд, но сам заходить не стал. Охваченный смутным беспокойством, он не торопился вернуться к своим воинам.
Почти всех он, бессмертный маг, знал с самых ранних лет и видел, как выковывались их характеры, а потому многие склонности и тени прежних ошибок, словно выцветшие за годы преданного служения, были ему хорошо известны.
Брегис же он встретил не так давно, но понимал, что она опасна и для простых смертных, и для воинов, и для магов. Даже лишённая возможности колдовать, она всё ещё была способна на многое. Загадочная пленница, чьего лица ещё никто не видел, страдалица, строптивица, не желающая следовать чужой воле. Некоторые умы безо всяких чар готовы покориться одной самой слабой мольбе о помощи, слетевшей со скрытых под буркой уст. Восстать, воспротивиться, забыть о данных когда-то обетах, – ведь в ответ на чужое страдание так жарко отзывается сердце.
Эмхир окинул лагерь долгим взором и тяжело вздохнул. Он уже знал, кто может оступиться.
Он был бы рад оставить Брегис там, где их свела судьба, но воля далёких богов и старый долг, который он должен был уплатить, требовали, чтобы он покорился. Он мог бы отпустить её потом, когда всё будет исполнено, однако боялся, что она прольёт в подвластных ему землях слишком много крови.
Брегис сидела на ковре и вычёсывала из волос песок. Она так и не привыкла к тому, насколько он вездесущ, и всё же это её немного развлекало и отвлекало, смиряя её нетерпеливую натуру.