Артём Смоляков – Поцелуй из преисподней (страница 2)

Она подошла вплотную. Холодный палец снова коснулся его виска, но на этот раз не снаружи, а как будто проник внутрь. В голове у Макса вспыхнули образы: Андрей, его смех, дорогие часы, руки, отталкивающие Макса, звон разбитого стекла.

– Да, – её голос прозвучал прямо в центре этого хаоса. – Держись за это. Корми это.

Холод от её прикосновения разлился по всему телу, смешиваясь с яростью, становясь её частью. Это было болезненно и пьяняще одновременно. Макс зажмурился и стиснул зубы, позволяя ненависти захлестнуть себя с головой.

– Теперь… – её шёпот стал тише, интимнее, страшнее. – …отпусти.

Что-то щёлкнуло внутри. Ярость, сконцентрированная в одну точку, словно сорвалась с цепи. Он не кричал. Не двигался. Он просто выдохнул и выпустил её наружу.

Воздух в комнате дрогнул. Лампочка под потолком мигнула и погасла с тихим хлопком. Стекло в окне затрещало, покрываясь паутиной трещин. По стенам поползли тени, сгущаясь и приобретая знакомые, ненавистные очертания.

И тишину разорвал звук. Не в комнате. Где-то вдалеке, за стенами его квартиры, донёсся приглушённый, но отчётливый крик. Мужской. Полный неподдельного ужаса. И потом – оглушительный, леденящий душу звук падения чего-то тяжёлого и хрупкого на асфальт.

Наступила тишина. Давящая, абсолютная.

Лампочка замигала и снова загорелась. Тени отступили. Стекло в окне всё ещё было в трещинах.

Она стояла рядом, наблюдая за ним. На её лице впервые появилось что-то похожее на выражение – лёгкое, почти незаметное любопытство.

– Ну вот, – сказала Она. – И не одни. Весело?

Макс смотрел на свои руки. Они не дрожали. Внутри было пусто и холодно. Тихо. Ярость ушла. На её месте осталось лишь ледяное, безразличное спокойствие.

С улицы донёсся первый визг тормозов, затем крики и нарастающий гул голосов.

Она медленно, как бы нехотя, растворилась в воздухе, превращаясь в клубящуюся дымку, которая потянулась к окну и выскользнула в щель между рамами.

В квартире снова пахло озоном и пеплом.

На полу, среди осколков разбитой кружки и пыли от старой книги, лежал смятый клочок бумаги. Макс поднял его.

Под его кровавой надписью и её прожжённым ответом появилась одна новая строка. Всего одно слово, выведенное тем же безжалостным почерком:

“НАЧАЛО”.

После её ухода в комнате воцарилась необычная тишина. Она не была пустой, а словно сгустилась, наполнившись звуками, как будто воздух превратился в тяжёлый сироп, поглощающий шум. Макс стоял неподвижно, и единственным звуком был бешеный стук его сердца, отдававшийся глухими ударами в висках.

Холодок, который он ощущал на коже в местах, где касались её пальцы, теперь пылал ледяным огнём, распространяясь по нервным окончаниям и проникая в плоть.

Он медленно перевёл взгляд на свои руки. Разбитые костяшки больше не болели, кожа на них была бледной, почти белой, и сквозь неё проступали синеватые прожилки. Макс сжал кулак, и сухожилия напряглись, но незнакомая сила, холодная и инертная, текла под кожей вместо крови. Он чувствовал каждую мышцу, каждую клетку, но эти ощущения были чужими, словно он вселился в чужое, более совершенное тело.

С улицы донёсся новый звук – отдалённый, нарастающий вой сирены. Одна, вторая, голоса сливались в неразборчивый, тревожный гул, похожий на рой разъярённых пчёл.

Макс заставил себя сделать шаг. Ноги были ватными, но послушными. Он двинулся к окну, его босые ступни шлёпали по пыльному полу, и каждый шаг отдавался эхом в его черепе. Воздух в комнате всё ещё пах озоном – после грозы, которой не было, и той удушливой сладостью, что теперь казалась частью его собственного тела и его дыхания.

Он подошёл к окну. Трещины на стекле расходились из одной точки, словно паутина, словно звёздная карта чужого мира. Сквозь искажённое, разбитое стекло улица казалась разломанной на тысячи кусочков.

Внизу, на асфальте, лежало тёмное пятно. Бесформенное, но отчётливо человеческое. Вокруг него копошились крошечные, сломанные трещинами фигурки людей. Мигающие синие огоньки машин скорой помощи и полиции отбрасывали на стены домов прерывистые, нервные блики. Он не видел лица, но знал. Знало всё его существо, пронзённое ледяной стрелой осознания.

Это был Андрей.

Не было ни торжества, ни ужаса. Была лишь всепоглощающая, абсолютная пустота. Та самая пустота, что он видел в её глазах. Она заполнила его изнутри, вытеснив ярость, страх, отчаяние. Он наблюдал, как за чужой жизнью. Сердце билось ровно и медленно. Дыхание было холодным и ровным.

Он почувствовал лёгкое движение воздуха за спиной. Не звук, не запах, а именно изменение давления. Тень в углу комнаты снова зашевелилась, стала гуще.

– Нравится вид? – её голос прозвучал не в ушах, а где-то в основании черепа, лаская и пугая одновременно.

Макс не оборачивался. Он продолжал смотреть вниз, на людей, которые суетились вокруг мёртвого тела.

– Что я сделал? – спросил он, и его собственный голос показался ему чужим и безжизненным.

– Ты? Ничего, – она рассмеялась, и этот тихий хриплый смех был похож на скрип старых веток. – Ты был лишь сосудом, инструментом. Я лишь направила тебя. Твоя ненависть была такой… вкусной. Концентрированной.

Она сама всё сделала.

Она появилась рядом с ним, не касаясь пола. Её плечо почти соприкасалось с его рукой, и исходивший от неё холод был физически ощутим, обжигая кожу.

– Посмотри на них, – прошептала она, и её дыхание заставило холод пробежать по его спине. – Они суетятся, словно муравьи. Не понимают. Ищут причину. А она здесь. В этой комнате. В тебе.

– Она повернулась к нему. Её акульи глаза скользнули по его лицу, изучая каждую черту, каждую пору.

– Чувствуешь мощь? – её губы изогнулись в подобии улыбки. – Спокойствие? Это и есть свобода. Свобода от них. От их правил. От их жалких эмоций.

Макс посмотрел на её отражение в треснувшем стекле. Их было двое. Он – бледный, с пустыми глазами. Она – тёмный призрак с губами, обещающими вечный холод и разбитый мир у их ног.

Он почувствовал это. Не мощь, нет. Но спокойствие. Ледостав в душе. Ужас этого спокойствия был сильнее любого страха.

– Что дальше? – спросил он, и в его голосе не было ни надежды, ни отчаяния. Лишь холодное любопытство.

Она медленно подняла руку и указательным пальцем, холодным, как клинок, провела по трещине на стекле. Стекло затрещало, и трещина углубилась, поползла дальше.

– Дальше? – повторила она, и в её голосе снова зазвучала насмешка. – А дальше, мой милый хозяин, мы будем веселиться. По-настоящему. Ты показал мне дорогу. Теперь я покажу тебе, куда она ведёт.

Она обернулась и стала растворяться в сумраке комнаты, становясь частью теней, из которых вышла.

– Отдыхай, – прозвучал её последний шёпот, уже из ниоткуда. – Завтра начнётся твоя настоящая жизнь. Та, о которой ты так кричал в пустоту.

Макс остался один у разбитого окна. Холодный ветерок с улицы задувал в щели, принося с собой отголоски чужих трагедий. Он прикоснулся пальцами к виску. Ледяное пятно пульсировало в такт его новому, размеренному сердцебиению.

Он поднял с пола тот самый смятый клочок бумаги. Слово «НАЧАЛО» казалось теперь не угрозой, а констатацией факта. Факта его новой, леденящей реальности.

За окном снова завыла сирена. Но теперь этот звук был для него просто фоном. Музыкой к началу чего-то неизведанного.

Глава 2

Прошла ночь, или, возможно, вечность. Для Макса время перестало быть линейным и превратилось в густую, вязкую массу. Он не спал. Он просто стоял, сидел или лежал в полной прострации, прислушиваясь к тишине внутри себя.

Та пустота, которую она в него вселила, не была просто отсутствием чувств. Она была живой, дышащей субстанцией, холодным огнём, пожирающим остатки его прежнего «я». Макс чувствовал, как его воспоминания, привязанности и страхи медленно покрываются инеем, становятся хрупкими, как старые фотографии, и рассыпаются при малейшей попытке к ним прикоснуться.

Он подошёл к зеркалу в прихожей. Тот, кто смотрел на него из-за пыльного стекла, был и им, и не им. Черты лица заострились, кожа натянулась на скулах, приобретая болезненную, почти прозрачную белизну. Но главное – глаза. В них не осталось ни намёка на привычную ярость или тоску. Только плоская, отражённая поверхность, как у полированного обсидиана.

Он попытался вызвать в себе хоть что-то – отвращение к тому, что произошло с Андреем, страх перед будущим. Но из глубины поднималась лишь одна волна – леденящего, абсолютного безразличия.

С улицы доносились приглушённые звуки. Работали дворники, смывая с асфальта то, что осталось от вчерашней трагедии. Говорили соседи – взволнованные, торопливые голоса. Он слышал слово «несчастный случай», «поскользнулся», «выпал из окна». Мир спешил найти логичное, удобное объяснение. Мир не видел трещин на его стекле. Не чувствовал запаха озона и пепла.

Он повернулся и пошёл на кухню. Движения его были плавными, лишёнными прежней угловатой неуклюжести. Он открыл холодильник. Внутри пахло одиночеством и залежавшейся едой. Он взял пачку молока, собираясь налить в стакан. Но едва пальцы сомкнулись на картонной упаковке, он почувствовал странное движение внутри. Жидкость загустела, свернулась, превратившись в комки жёлто-белой массы, издающей сладковато-кислый запах разложения. Он отшвырнул пачку. Она ударилась о стену, и по обоям медленно поползли грязные, творожистые потоки.