Артём Смоляков – Поцелуй из преисподней (страница 4)

Он слышал всё. Слышал, как мужчина рычал что-то о деньгах и о бессмысленности всего. Слышал, как женщина захлёбывалась слезами и проклятиями. И новый удар – уже не по посуде, а по плоти. Тупой, мягкий звук. Затем – короткий, обрывающийся стон.

И снова тишина. Но ненадолго. Её нарушил тихий детский плач. Слабый, испуганный, доносящийся из-за той же стены.

Внутри Макса что-то дрогнуло. Не чувство – инстинкт. Осколок того, что когда-то было человечностью. Холодная пустота на мгновение колыхнулась, пытаясь вытолкнуть наружу что-то тёплое и жалостливое. Он почувствовал слабый, едва уловимый спазм в горле.

И в этот же миг в комнате сгустился холод. Тот самый, знакомый. Запах озона перебил вонь гниения. Тени в углу сомкнулись, и из них вышла Она.

Она не выглядела довольной. Её акульи глаза сузились, изучая его. Она подошла так близко, что её ледяное дыхание обожгло его кожу.

– Жалость? – её шёпот был похож на скрежет льда. – Ко мне? Или к тому пиздёнышу за стеной?

Макс не ответил. Он не мог. Детский плач буравил его мозг, находя крошечные, не затронутые холодом трещинки в его душе.

– Глупо, – она провела пальцем по его груди, и за этим движением оставался ледяной ожог. – Жалость – это роскошь. Привилегия тех, кто не подписывал договор. Ты отдал свою жизнь. Ты отдал всё. В тебе не осталось места для этого.

Её рука резко двинулась, и пальцы впились ему в висок, в то самое ледяное пятно. Боль была неописуемой – не физической, а метафизической. Он почувствовал, как последние островки тепла в нём выжигаются, замораживаются, превращаются в лёд. Детский плач стал тише, отдалился, словно кто-то убавил громкость. А затем и вовсе исчез, растворившись в нарастающем гуле пустоты в его собственной голове.

– Ты – проводник, – произнесла Она, наполняя его своим ледяным дыханием. – Ты – дверь. Не смей испытывать жалость. Твоя задача – чувствовать их боль, их ненависть, их страх. Пропускать их через себя и выпускать наружу. Превращать в музыку. Ты понял меня?

Макс с трудом кивнул. Его тело стало ещё холоднее, словно чужим. Пустота внутри сомкнулась, став абсолютной и монолитной.

Она отпустила его. На его виске, рядом с первым, теперь горело второе ледяное пятно.

– Хорошо, – в её голосе вновь прозвучала насмешка. – Теперь слушай. Слушай симфонию, которую ты помогаешь создавать.

С этими словами Она исчезла. Макс, обессиленный, опустился на колени на липкий, испачканный пол. Он сидел не двигаясь и вслушивался. Из-за стены больше не доносилось ни звука – ни плача, ни стонов. Была лишь абсолютная, зловещая тишина, которая говорила больше, чем любые крики.

Он поднял голову и посмотрел на свою руку. Кожа казалась полупрозрачной, а сквозь неё проступали синие, почти чёрные вены. Он был больше не человеком, а инструментом. Частью великого, ужасающего механизма по производству хаоса.

И где-то глубоко внутри, на дне ледяной пустоты, он ощутил первые ростки чего-то нового. Не жалости, не страха. А холодного, ненасытного голода. Голода по новой ноте в этой симфонии распада.

Глава 3

Он не знал, сколько времени провёл на коленях, впитывая липкую влагу пола через ткань джинсов. Время словно спуталось, превратившись в густой сироп, где минуты растягивались в часы, а часы сжимались в мгновения мучительного озарения. Ледяные пятна на висках пульсировали в унисон, как два чёрных сердца, вывернутых наружу. Их ритм был единственным, что оставалось постоянным в этом мире, медленно уплывающем из-под ног.

Голод.

Он не был физическим. Он был глубже. Ощущался не в желудке, а в каждой клетке, в самой структуре его нового, ледяного естества. Это была жажда не пищи, а распада. Жажда услышать новый аккорд в симфонии разрушения, который он помог извлечь.

Стук в дверь.

Он был негромким, робким, но в гробовой тишине квартиры прозвучал как выстрел. Макс медленно поднял голову. Его шея скрипела, словно ветка, покрытая льдом. Он не шевельнулся, не спросил «кто там?». Он просто уставился на входную дверь, чувствуя, как древесина двери становится для него прозрачной.

За дверью стоял ребёнок. Мальчик лет семи-восьми. Тот самый, чей плач он слышал сквозь стену. Макс видел его сквозь щели и слои краски – испуганное, бледное личико с огромными, полными слёз глазами. Мальчик держал в руках плюшевого мишку, трясущимися пальцами сжимая его потрепанную лапу.

– Папа… не просыпается… – прошептал мальчик за дверью, и его голосок, тонкий и разбитый, просочился в квартиру, словно струйка ледяной воды. – И мама… на полу… там кровь…

Макс чувствовал его страх. Он был острым, чистым, без примеси взрослой горечи. Как кристалл. И от этого он был ещё вкуснее. Холод внутри Макса шевельнулся, почувствовав лакомую добычу. Голод заурчал глубоко в его пустоте.

Он поднялся. Его суставы издавали глухой хруст. Он сделал шаг к двери. Пол под ногами был мягким, податливым, будто просевшим от влаги. С каждым его шагом из досок сочилась тёмная, пахнущая болотом жижа.

Он не открывал дверь сразу. Он прислонился к ней лбом. Дерево было ледяным и шершавым. Он чувствовал крошечное, трепещущее тепло за ней – живое, испуганное биение маленького сердца. Оно было таким хрупким. Таким лёгким, чтобы погасить его.

– Открой… пожалуйста… – всхлипнул мальчик.

Рука Макса словно сама потянулась к замку. Его длинные, бледные пальцы с синеватыми ногтями обхватили холодную металлическую ручку. Он повернул замок, и раздался тихий зловещий скрежет, словно в каком-то механизме перемалывали кости.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, и в образовавшуюся щель выглянуло испуганное лицо мальчика. Его широко раскрытые глаза уставились в темноту коридора, где в этом мраке виднелось бледное лицо Макса.

– Ты… сосед? – прошептал мальчик.

Макс не ответил. Он распахнул дверь шире, и тусклый свет из пыльного подъездного окна упал на него. Мальчик отшатнулся, прижимая к груди игрушку. Он увидел глаза Макса – пустые, словно два обсидиановых осколка. За спиной Макса он заметил влажные темные разводы на стенах и уловил запах – смесь озона, гниения и чего-то невыразимо чужого и страшного.

– Иди, – произнес Макс, и его голос прозвучал скрипуче, как ветер в сухих ветвях.

Но мальчик не мог пошевелиться. Ужас парализовал его. Слезы текли по его щекам, но он не издавал ни звука.

И тут тени в коридоре сгустились. Из-за спины Макса, из самой глубины квартиры, появилась Она. На этот раз она казалась более реальной, более плотной. Её черные джинсы сливались с мраком, а майка отливала маслянистым блеском. Её волосы были сухими и двигались сами по себе, словно щупальца.

Она не взглянула на мальчика. Её акульи глаза горели тусклым красным светом, как тлеющие угли.

– Ну что же, – прошептала Она, и её голос прозвучал прямо в сознании обоих – и Макса, и ребенка. – Новый инструмент для нашей симфонии. Чистый. Неиспорченный. Его страх… он превосходен.

Мальчик затрясся. Из его горла вырвался тонкий, застывший звук, похожий на писк мыши, попавшей в когти кошки.

– Покажи ему, – приказала Она Максу. – Покажи, что такое настоящий ужас. Возьми его страх. Сделай его своим.

Макс почувствовал, как ледяные пятна на его висках вспыхнули ослепительной, черной болью. Холод хлынул по его венам, концентрируясь в ладонях. Он протянул руку к мальчику. Не для удара. Просто протянул, раскрыв ладонь.

И мальчик увидел.

Он увидел не руку, а нечто иное. Вместо пальцев – бледные, извивающиеся щупальца холода. Вместо ладони – воронку из тьмы, вращающуюся с леденящим шепотом. Он увидел отражение своей собственной, перекошенной от ужаса физиономии в этой тьме, а за своей спиной – тени своих родителей, лежащих в неестественных позах в лужах крови.

Это был не гипноз, а проекция. Макс проникал в самые сокровенные страхи ребёнка, материализуя их перед его глазами.

Мальчик закричал, но его крик остался беззвучным. Он застрял у него в горле, превратившись в безмолвный, судорожный вопль. Его глаза закатились, налились кровью, а из носа и ушей потекла алая струйка. Он упал на пол подъезда, затрясшись в безмолвной агонии, сжимая в конвульсиях своего плюшевого мишку.

Макс стоял на пороге, наблюдая за происходящим. Он чувствовал, как чистый, кристальный страх ребёнка вливается в него через его протянутую руку. Этот страх был холодным, как горный ручей, и опьяняющим, как самый крепкий наркотик. Голод утих, насытившись на мгновение. Пустота внутри него наполнилась этим новым, дивным ощущением. Это было лучше, чем ярость. Тоньше. Глубже.

Она рассмеялась, её тихий, хриплый смех был полон удовлетворения.

– Да… – прошептала она. – Вот так. Теперь ты понимаешь. Страх – это лишь начало. За ним следует боль. Настоящая, физическая боль. Она тоже может быть… вкусной.

Она шагнула за порог, оказавшись над телом дергающегося в припадке ребёнка. Её пальцы, холодные и острые, коснулись его виска. Мальчик вздрогнул и затих, обмякнув. Из его открытого рта вырвался последний, хриплый выдох.

– Не стоит растрачивать инструмент впустую, – сказала Она, поднимаясь. Её глаза снова были пустыми. – Он своё уже отдал. Его боль больше не интересна. Она… обычная.

Она повернулась к Максу.

– Ты научился питаться. Теперь научишься отдавать. Этот дом… он лишь проба. Город ждёт. Мир ждёт. Они все кричат в тишине своей обыденности. Их крики создают музыку. И мы будем её играть.