Артём Смоляков – Депо крови (страница 6)

– Температура в зале плюс десять, – прошептал Семёнов, глядя на переносной датчик. – Это невозможно. Система показывает минус двадцать, но датчик не врёт. Здесь… парниковый эффект какой-то.

– Где бокс №13? – спросил Кирилл, и его голос звучал громко в этой давящей тишине.

Семёнов кивнул вглубь зала, в самый его конец, где красный свет почти полностью растворялся в темноте.

– Там, в дальнем углу. За резервными стеллажами.

Они пошли между рядами. Анна шла, не глядя по сторонам, сосредоточившись на точке впереди. Кирилл чувствовал на себе взгляды. Это было не воображение. Это было физическое ощущение – тысячи крошечных, безглазых вниманий, сфокусированных на них, на живых, на тёплых, на чужих. Пластиковые пакеты, казалось, слегка колыхались в такт их шагам, поворачиваясь вслед.

Они уже почти достигли дальнего угла, когда Семёнов, шедший позади, внезапно остановился.

– Стойте! – Его голос изменился, став ровным и глубоким, без какой-либо дрожи.

Кирилл и Анна обернулись. Семёнов стоял, выпрямившись, его поза была неестественно прямой, а плечи расправлены. Но лицо… Оно было искажено не гримасой ужаса, а странным, чужим спокойствием. Его глаза, обычно бегающие за стёклами очков, смотрели прямо на них, и взгляд этот был пустым, остекленевшим, как у глубоководной рыбы. И в то же время – невероятно старым.

– Лев Семёныч? – осторожно позвал Кирилл, его рука инстинктивно потянулась к кобуре, где, впрочем, не было оружия – он был не при исполнении.

«Семёнов» медленно повернул голову. Движение было плавным, почти механическим.

– Он не может вас слышать, – сказал голос. Это был голос Семёнова, но интонации, тембр и манера – всё было другим. Это был голос человека, который давно отвык говорить. – Он боялся. И страх притягивает. Как магнит. Я… ближе всех оказался.

– Кто вы? – выдохнула Анна, отступая на шаг.

Существо в теле Семёнова сделало шаг вперёд. Его походка была неуверенной, словно оно заново училось управлять конечностями.

– Первый. Лаборант. И… последний носитель. Когда это место только построили… когда начались первые, особые исследования. Ещё в тридцатые годы. – Существо говорило с трудом, как будто выковыривая слова из глубин чужой памяти. – Меня звали Артём. Артём Валерьевич Грошев. У меня была… уникальная кровь. Мутация. Не группа, не резус. Нечто иное. Они изучали её здесь, в этом самом зале, в специальном боксе. Образец нельзя было тиражировать. Он не должен был попасть ни в какие другие руки.

Оно замолчало, и в тишине зазвучал мягкий скрежет – челюсти Семёнова непроизвольно сжимались, воспроизводя древнюю боль.

– Поняли, что не смогут сохранить тайну, если я жив. Что я – единственный источник, а значит, и самая большая угроза. Подошли сзади. Вкололи в шею… холодное. Очень холодное. Нейротоксин. Всё внутри оборвалось, сжалось… и поплыло. Я упал. Но не встало моё тело. Оно умерло. А я… остался. Здесь. В единственном образце, что успели взять. В моей собственной, забытой в пробирке крови. Здесь, в тепле. В этом одиночном… «я». Пока не начали свозить сюда других. Их шёпоты, их страхи… они разбудили и меня.

Кирилл почувствовал, как ледяной столб страха пронзил его от макушки до пят. Он смотрел на это существо, говорившее о себе как об уникальном образце, о мёртвом учёном, запертом в капле своей же крови на девяносто лет.

– Что вы хотите? – спросил Кирилл, пытаясь сохранить хладнокровие.

Глаза «Грошева» медленно перевели взгляд с него на Анну, потом снова на него. Во взгляде появилась тень чего-то, похожего на болезненную, ностальгическую нежность.

– Вы пришли домой. И даже не знаете. Слепые котята.

– О чём вы говорите? – прошептала Анна.

Существо в теле Семёнова сделало ещё шаг. Теперь оно было в двух метрах от них. Красный свет падал на его лицо, и Кирилл увидел, как по щеке инженера медленно катится слеза. Но на лице не было ни страдания, ни печали.

– У меня была жена и двое детей, мальчик и девочка, – голос «Грошева» дрогнул. – После моей «случайной смерти» их, как и мою жену, забыли. Они оказались в детском доме, но потом их разлучили, чтобы ничто не напоминало об Артёме Грошеве и его проклятой крови. Они выросли, не зная друг друга, и родили своих детей, а те – своих. Цепочка прервалась.

Оно протянуло руку – руку Семёнова – и медленно провело ладонью по ближайшему пакету.

– Но кровь помнит. Это не просто группа крови, это метка, печать в самой глубине гемоглобина. Она передалась по наследству через поколения, ослабевая, теряясь, но не исчезая. Она ждала. Дремала в ваших жилах, пока вы не выросли и не пришли сюда, на порог того самого места, где спит её прародитель. Где сплю я.

У Кирилла перехватило дыхание. Он посмотрел на Анну. Она стояла, открыв рот, в её глазах метались обрывки нестыковок, вопросов о корнях, которые всегда были неизвестны, о странных, необъяснимых медицинских историях в семье…

– Нет, – вырвалось у неё. – Мы не… Я не из приюта. Моя история…

– Ваша история началась в 1938 году, в комнате №7 детского дома «Красный луч», – голос «Грошева» звучал неумолимо, как читающий приговор судья. – Вас разлучили 12 ноября, брата и сестру, и отправили в разные концы страны. Вы – последние носители печати. Моей печати. Моей крови. Вы даже не чувствуете зова? Тяги? Это же не просто память. Это генетический резонанс. Магнетизм одной субстанции. Ваша плоть тянется к своей же плоти, разлитой здесь в образцах. Ко мне.

Кирилл чувствовал это с самого первого спуска – тупую, ноющую тягу в груди, которую он списывал на клаустрофобию и стресс. Тоску по чему-то утраченному. Анна смотрела на свои руки, будто впервые видя вены под кожей, видя в них не кровь, а древний, запечатанный код.

– Зачем вы нам это говорите? – с трудом выдавил Кирилл.

– Затем, что прошло восемьдесят шесть лет. И всё возвращается на круги своя, – сказал «Грошев». В его голосе впервые прозвучала нотка… нет, не угрозы. Нетерпения. Голода чистого эксперимента. – Затем, что «я» устал спать в одинокой пробирке. «Я» хочу снова быть целым. А для целого нужен живой сосуд. Чтобы изучить. Чтобы продолжить. Чтобы наконец понять… на что способна моя кровь. Или два сосуда… связанных кровью. Родная кровь тянется к родной. К своей первооснове.

Он посмотрел на них, и в его стеклянных глазах отразился красный свет, раздвоившись, как у хищника.

– Кирилл, Аня, – произнёс голос, звучавший уже как эхо из самой глубины криохранилища, из всех тысяч висящих здесь пакетов, но ведомое единственной, древней и нечеловечески одинокой волей, – вы – родные брат и сестра.

Глава 3

Слова не просто повисли в воздухе – они врезались в него, словно ледяные кристаллы, пронзая души Кирилла и Анны. «Родные брат и сестра». Звук этих слов вызвал у них физическую реакцию: в висках застучало, а в груди что-то сжалось, как будто захлопнулась давно забытая дверь, ведущая в холодную пустоту. Или, возможно, наоборот, открылась.

Анна пошатнулась и инстинктивно потянулась к холодной стальной стойке стеллажа в поисках опоры. Прикосновение к металлу заставило её вздрогнуть – он был не таким холодным, как должен был быть. Он словно нагревался изнутри энергией, исходившей от висящих на нём пакетов. В ушах стоял гул – не внешний, а внутренний, нарастающий, как прилив крови после долгого сна. Она посмотрела на Кирилла – не на следователя Волкова, а на мужчину с бледным, напряжённым лицом и серыми глазами, в которых плескалась бездонная растерянность. И в этой растерянности она вдруг, с чудовищной ясностью, увидела что-то знакомое. Не черты лица – их было не разглядеть в красном полумраке. А напряжение. Ту особую, затаённую готовность к удару, которую вырабатывает только детство, проведённое в ожидании плохого. Детство без защиты. У неё оно было. И теперь она видела его в нём.

Кирилл, в свою очередь, смотрел на неё и чувствовал, как рушится последний оплот профессиональной дистанции. Он не верил на слово призраку в теле инженера, требуя доказательств. И теперь они приходили – не извне, а изнутри. Воспоминания, которые он всегда считал своими, личными, уникальными в своём одиночестве, вдруг нашли отражение. Его страх темноты в приюте, переросший в привычку спать с включённым светом. Её случайно обронённая за чаем фраза в кафе: «Я до сих пор не могу засыпать в тишине, нужен хоть какой-то шум». Его отчуждённость, неумение сближаться, которое он объяснял работой. Её замкнутость, которую она называла «интроверсией с детства». Разрозненные пазлы двух одиноких жизней вдруг стали поворачиваться друг к другу нужной стороной, и картина, проступавшая сквозь щели, была одновременно пугающей и освобождающей. Они были не просто одиноки. Они были потеряны. Потеряны друг для друга.

– Нет, – снова выдохнула Анна, но в этом отрицании уже не было силы. Был лишь детский, беспомощный протест против мира, который в один миг перевернулся с ног на голову. – Это невозможно. Совпадения. Манипуляция.

Существо в теле Семёнова наблюдало за ними. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине стеклянных глаз что-то шевелилось, словно он не просто смотрел, а сканировал их, измеряя глубину шока, силу сопротивления, скорость, с которой правда прорастала сквозь толщу лет и психологических защит.

– Манипуляция, – повторило оно её слово, и голос его стал тише, почти задумчивым. – Да. Ими манипулировали восемьдесят шесть лет. Стирали следы. Подделывали документы. Распыляли ветви семьи по стране, как пепел. Манипуляция – это то, что сделали с вами. А я… Я лишь возвращаю украденное. Знание. Происхождение. Корни.