Артём Мишуков – Тени Фустата (страница 2)
– Маргарита Дюбуа, – тихо, но чётко произнёс Рашид, подходя ближе и указывая на сумочку. – Двадцать пять лет, если верить документам. Француженка. Танцовщица из кабаре «Эрмитаж» в Булаке. В сумочке были её удостоверение личности французского образца и визитная карточка кабаре с её именем. Ни денег, ни других ценных вещей мы не нашли. Жила одна, в небольшой, но дорогой квартирке недалеко от Булака. Последний раз её видели живой три дня назад, уходящей после вечернего представления около полуночи. Исчезла. И вот… нашлась.
Гарде медленно присел на корточки, его острый взгляд фотографа и исследователя сканировал сцену с холодной точностью, выработанной годами на фронте и в работе с древностями. Он машинально провёл большим пальцем по набалдашнику трости, ощущая знакомую прохладу скарабея. В голове промелькнуло: «Спокойствие… как у заснувшего ребёнка. Или у того, кто не видел удара. Ни земли под ногтями, ни сбитых каблуков. Значит, не сопротивлялась. Почему? Оглушили? Но на голове нет ран. Снотворное? Яд? Или… доверие? Убийца подошёл так близко, что она не успела среагировать, не почувствовала угрозы до последнего мгновения?»
– Ремешок или шнурок? – спросил он, глядя на след на шее.
– Не нашли. Видимо, сняли и унесли, – Рашид достал блокнот, показал зарисовку – точную и аккуратную – самого следа на шее: чёткую горизонтальную борозду, чуть шире в центре, с характерным отпечатком мелкой текстуры, напоминающей переплетение тонких нитей или кожи. – Похоже на след от тонкого кожаного шнура. Такие использовали для дорогих швейцарских карманных часов – женщины либо носили их как шейный шнурок, либо обматывали несколько раз вокруг запястья, превращая в элегантный браслет. Как думаешь? – Он спросил так, будто они снова обсуждали трофейное оружие или свежие траншеи противника. – Ни борьбы, Анри… Как будто она… позволила это сделать. Или была не в силах сопротивляться.
– И этот символ… – француз указал кончиком трости на иероглиф. – «Проклятый». «Отверженный». Сильный знак. Кто тут, кроме нас с тобой, Мухаммед, да пары десятков старых копателей, может такое знать наверняка? Антиквары? Учёные? – Он задал вопрос, зная, что Рашид понимает глубину подтекста: их общее знание региона и его тайн, добытое и в мирное время, и на войне, было ключом.
– Или кто-то, кто хочет, чтобы мы думали, что знает, – мрачно парировал Рашид, понимая ход мысли Гарде. – Театр. Как те ложные укрепления турок… Но театр этот… он для кого? Для нас? Или для кого-то ещё? И почему так… старательно? – Он посмотрел на друга, ожидая его мнения.
– Возможно, – согласился Анри, но в его голосе звучало сомнение. – Но театр требует знаний. Сторож?
Пока Рашид говорил со сторожем – пожилым арабом в галабее, дрожащим от страха и клянущимся, что ничего не видел и не слышал, кроме шакалов, – Гарде заметил, что уголок той самой грубой парусины-савана, накрывавшей тело, слегка завернулся внутрь, обнажая край одежды под ней – что-то блестящее, возможно бисер или стеклярус.
– Капитан, осмотр? – спросил он, уже зная ответ.
Рашид лишь кивнул, делая знак сержанту – жест, отточенный в совместных операциях.
– Пока только визуальный. Ждали тебя.
Кончиком трости Анри осторожно отогнул край грубой парусины чуть больше, стараясь не сдвинуть тело. Под тканью мелькнуло что-то тёмно-синее, расшитое серебристыми нитями и блёстками – вечернее платье сценического фасона, открывающее плечи. Но его внимание привлекло не оно. Между телом женщины и внутренним слоем парусины, прямо у её правой руки, лежал небольшой, аккуратно сложенный вчетверо листок бумаги. Он был необычного качества – толстый, с явной фактурой, матовый. Мужчина не прикасаясь наклонился ближе, ловя отблеск солнца на поверхности.
– Бумага ручного литья. Дорогая. Видишь водяной знак? – Он указал тростью на едва заметный просвет в бумаге, когда луч света упал под нужным углом: сложный, изящный узор, напоминающий переплетённые стебли лотоса и символ анкх – ключ жизни. – Видел такое… Год, может полтора назад, у антиквара Ибрагима в глубинах Хан эль-Халили. Ибрагим – старый торговец древностями и редкостями, его лавка – кладезь всякой всячины. Он говорил, что это остатки партии с маленькой частной мануфактуры где-то в Александрии. Закрылась ещё до войны. Делали бумагу для особых случаев – любовных посланий богачей, свадебных приглашений или… официальных документов очень высокого уровня. Редкость сейчас. – Его знание материалов, приобретённое за годы исследований после войны, работало на опережение.
Рашид присвистнул, оценив информацию:
– Любовное письмо? Записка? – Его тон был таким же, как при обсуждении перехваченной депеши.
Мужчина достал из внутреннего кармана пиджака небольшой стальной пинцет в кожаном футляре и аккуратно извлёк листок, не касаясь его пальцами. Развернул его с той же осторожностью, положив на раскрытый блокнот, поданный сержантом. На бумаге стояли строчки, написанные от руки чернилами фиолетового оттенка, чётким, почти каллиграфическим, но нарочито безличным почерком, на безупречном французском языке:
Гарде перечитал текст вслух, медленно, разделяя строки. Его голос был ровен, но в глазах вспыхнул холодный азарт охотника, заглушая на мгновение привычную усталость. Рашид слушал, хмурясь, его лицо стало сосредоточенным.
– Предсказание? – пробормотал капитан. – До? Или после, для нас?
– «…когда последний луч заката…» – процитировал Анри. – Убийство вчера вечером. – Он понюхал бумагу. – Чернила… запах лазурита? Египетская синь?
– Значит, наш «Анубис» имеет доступ к редкой бумаге, старинным чернилам, знает символы… и поэтичен, – резюмировал Рашид. – Безумие! Или… очень умный театр. Тут без твоих знаний не обойтись, друг.
– Или расчёт, – поправил Гарде, помещая письмо в конверт. – Тщательно поставленный спектакль. Маргарита Дюбуа… лишь первая актриса. Сомневаюсь, что последняя. – Он вспомнил бессмысленную череду смертей в окопах. И подумал, что этот спектакль может оказаться куда длиннее.
Гарде выпрямился, окидывая взглядом руины. Сухой майский ветер, несущий песок из пустыни, пробежал по коже, но детективу-любителю стало не по себе от иного холода – предчувствия, усиленного ледяной поэзией письма.
– Капитан Рашид, – сказал он твёрдо. – Тебе понадобится человек, который разбирается в древностях, бумагах, чернилах… и в театральных постановках. Похоже, в городе завёлся новый, мрачный режиссёр. И я, кажется, только что купил билет в первый ряд. – Он произнёс это с горьковатой усмешкой, осознавая, что билет этот «приобретён» не по доброй воле, а по воле старой дружбы и долга.
Гарде достал свой «Кодак». Щелчок затвора прозвучал резко. Первый кадр нового, мрачного альбома.
– Начнём расследование, Мухаммед? – спросил Анри. – Нужно узнать всё о Маргарите Дюбуа. О круге её общения. И особенно о тех, кто мог прислать письмо на такой бумаге.
Рашид мрачно кивнул.
– Да, Анри. – И, повернувшись к сержанту, добавил. – Заводи протокол. Месье Гарде будет консультировать. Официально.
Он бросил взгляд на сержанта. Формальности были соблюдены. Охота началась.
Несмотря на майское солнце, француз почувствовал ледяную полосу холода вдоль позвоночника. Тень Анубиса, казалось, сгустилась над руинами. Где-то вдали снова завыли шакалы. В висках упрямо стучало.
Глава 2. Призраки «Эрмитажа»
Ночной Каир был иным городом. Дневная пыль, крики муэдзинов и запах верблюжьего навоза к вечеру уступали место густому мареву дорогих духов, дыму гаванских сигар и липкому ритму джаза, навязчиво выбиваемому усталым саксофонистом. Звук пробивался сквозь гул голосов и хриплый смех. «Эрмитаж» сиял, как наглый бриллиант в потёртом бархате Булака. Неоновая вывеска с полуобнажённой танцовщицей мигала над входом, отражаясь в лужах на мостовой. Свет неона кроваво-розовым отблеском заливал белую рубашку Гарде, делая её призрачным пятном в этом царстве пота и глицериновых улыбок. Отсюда, из этого храма иллюзий, шагнула в вечность Маргарита Дюбуа. Спустя всего несколько часов после того, как её тело нашли в руинах Фустата, тень её смерти уже легла на яркий фасад кабаре.
Анри Гарде стоял под аркой служебного входа, поправляя галстук-бабочку. Он был в тёмно-сером твидовом пиджаке поверх белой рубашки, со шляпой в руке – наряд, более подходящий для вечернего визита в заведение вроде «Эрмитажа», чем его дневной льняной костюм. Пыль на ботинках и лёгкая тень усталости под глазами выдавали нелёгкий прошедший день. Его рубашка казалась ярким пятном в этом липком полумраке, где пахло прокисшим вином, затхлым потом кулис, дешёвым жасминовым одеколоном и чем-то подгоревшим – сладковато-тошнотворной смесью фальшивого праздника.
Гарде закурил папиросу, втягивая едкий дым, который щипал глаза, но хоть как-то перебивал клубнично-гнилостную вонь из открытой двери кухни. Гарде размышлял: «Египет меняет кожу ночью, как змея. Днём – музей под открытым небом. Ночью – бордель под звёздами фальшивых богов. И где же истина? Под песками Фустата или под слоем грима в "Эрмитаже"?»