Артём Матвеев – Война Взглядов (страница 19)
Кирс: Может, поэзия – всё, что осталось.
Хайрон: Хорошо. Последний вопрос. Если вы снова столкнётесь с объектом, что будете делать?
Кирс: Ничего.
Хайрон: Почему?
Кирс: Потому что стрелять в тьму – бесполезно. Она не умирает.
(Пауза. Шорох кресла. Звук включаемого визора.)
Хайрон: Запись приостанавливается.
(Долгая тишина. Потом снова голос, но уже другой – холодный, механический.)
Система: Допрос завершён. Субъект признан нестабильным. Передача в Сектор Контроля. Протокол 7-А активирован.
(Щелчок. Затем короткий шёпот, едва слышный, зафиксированный системой как «неопознанный источник звука».)
«Он идёт. Не ищите.»
Служебная пометка:
В ходе анализа аудиозаписи выявлены отклонения на частоте 3.21 Гц – несвойственные человеческой речи вибрации.
Заключение: возможное воздействие объекта Томни на биоритм свидетеля.
Рекомендация: допрос офицера Хайрона отложен.
Дополнительная вставка из радиосводки Синода (через 2 дня):
«Объект под кодом TOMNI официально признан врагом порядка.
Его присутствие вызывает отклонения в работе связи и эмоциональных протоколов.
Любые упоминания имени в эфире – преступление.
За сотрудничество с объектом – очистка.
Тьма не принадлежит никому. Порядок – свет. Синод говорит. Синод слышит. Синод существует.»
Запись окончена.
Шум, словно дыхание, длится ещё несколько секунд.
На отметке 00:47:12 зафиксирован посторонний звук – лёгкий шёпот, не принадлежащий ни одному присутствующему.
«Свет умирает быстрее, чем голос.»
Файл закрыт, архивирован под кодом IM-19/2.
Дождь начинался внезапно, как будто небо устало ждать. Крупные капли падали на пепел, оставляя на нём тёмные следы. В старом городе, где когда-то были улицы и вывески, теперь лежали только стены, раздавленные временем. Между ними – хижины, собранные из обломков металла и кусков пластика. В одной из них жила женщина. Она не помнила, как звали её раньше, только знала, что когда-то умела смеяться. Теперь – нет.
Она развела костёр из старых проводов. Огонь горел неровно, дым ел глаза. Рядом, под одеялом из старых мешков, спал ребёнок. Маленький, худой, с лицом, почти прозрачным от голода. Она смотрела на него и шептала, будто сама себе:
– Он придёт.
Ребёнок не ответил. Во сне он тихо дышал, и это дыхание казалось самым живым звуком на свете. Женщина наклонилась, поправила его волосы. Потом взяла кусок хлеба – серого, с пеплом – и положила на пол.
– Ешь, когда проснёшься, – сказала она.
Снаружи ветер шевельнул тряпки, звук напоминал голоса. Женщина вздрогнула. Каждый шорох теперь казался шагом. Она вышла наружу. Дождь бил по крышам, небо было низким, как потолок камеры. Где-то далеко, за горами, мерцал свет башни. Она стояла, глядя туда, и говорила тихо, будто к кому-то невидимому:
– Если ты ещё слышишь… не подходи близко. Здесь дети. Они не знают страха, не учи их ему.
Ветер ответил шорохом.
Из-под земли донёсся низкий гул. Башня оживала. Воздух наполнился ровным, гулким голосом, без интонации, без лица.
«Граждане. Слушайте.
Враг имеет имя.
Имя заражает.
Томни – тьма. Томни – вирус.
Не повторяйте имя.
Порядок спасёт. Порядок говорит. Порядок слышит.»
Голос звучал отовсюду – из металла, из стен, из воздуха. Женщина зажала уши, но звук проходил сквозь ладони, прямо в череп. Она упала на колени, прижимая голову к земле. Дождь смешивался с пеплом, превращаясь в серую грязь.
«Каждый, кто слышит, обязан забыть.
Каждый, кто помнит, – мёртв.
Повторение имени приравнивается к измене.
Синод очистит. Синод защитит. Синод есть.»
Потом – тишина. Только гул дождя. Женщина встала, шатаясь, вошла обратно. Ребёнок уже проснулся. Он сидел, смотрел на дверь. В руках – тот самый кусок хлеба, теперь мокрый, расползающийся.
– Мам… а кто такой Томни?
Она замерла. Сердце ударило слишком громко.
– Где ты слышал это имя?
– Снаружи. Оно звенело в воздухе. Как песня.
Она подошла, обняла его.
– Не говори его. Никогда.
– Почему?
– Потому что те, кто говорит, исчезают.
– А если он добрый?
Она закрыла глаза. Перед внутренним взглядом вспыхнул образ: человек в плаще, стоящий на пепле. Ни лица, ни голоса. Только шаг, как дыхание земли. Она не знала, видела ли это на самом деле, или просто придумала, чтобы верить.
– Может, и добрый, – сказала она. – Но даже доброе иногда убивает.
Ребёнок уткнулся в её плечо, шепнул:
– Я не боюсь.
Она улыбнулась сквозь слёзы.
– И не надо. Боятся только живые.
Снаружи снова прошёл гул. Башня послала луч света, прочёсывая руины. В его отсвете мелькнула фигура. Женщина не заметила – ребёнок заметил. Он тихо выдохнул:
– Он здесь.
Фигура стояла неподвижно, на границе света и тьмы. Плащ колыхался от ветра, но тело не двигалось. Он смотрел на них – или сквозь них. И вдруг свет башни дрогнул. Линия прожектора, будто натянутая струна, лопнула. Луч рассыпался, как стекло. На небе зажглись короткие вспышки – дроны потеряли сигнал. Город снова погрузился во мрак.