Артём Матвеев – Война Взглядов (страница 17)
– Хлеб? Да кто ж теперь печёт? Синод запретил зерновые ещё десять лет назад.
– Вот и я говорю, – кивнул старик. – Никто не печёт, а хлеб есть. Мягкий, свежий. И ещё кусок ткани рядом, укутанный. Внутри – соль.
– Соль? – переспросила женщина с худым лицом. – Настоящая?
– Настоящая. Белая, крупная. Как снег.
Кто-то перекрестился по-старому, кто-то усмехнулся. Дети слушали, не дыша. Старик говорил медленно, подбирая слова, будто каждое стоило усилия.
– А собаки, – продолжал он, – не лаяли. Обычно они воют, если чужой проходит. А тут – тихо. Только одна подняла голову, посмотрела в темноту и завыла тихо, не громко, будто радовалась. Я вышел, смотрю – следы на снегу. Неглубокие. Как будто не человек, а тень прошла.
Молодой усмехнулся:
– Опять ты со своими тенями. Может, бродяга какой. Или синтезант. Они тоже тихо ходят.
– Нет, – сказал старик твёрдо. – Синтезанты оставляют запах. Металл. А тут – ничего. Только холод.
Женщина вздохнула.
– Так ты думаешь, это он?
Старик посмотрел в огонь.
– Не думаю. Знаю. Томни.
Над костром прошёл ветер, пламя дрогнуло. Несколько человек одновременно перекрестились, кто-то плюнул в сторону, чтобы отвести беду.
– Не называй имя, – сказал кто-то из темноты. – За имя сейчас чистят.
– А мне всё равно, – ответил старик. – Если бояться имени – значит, уже не живёшь.
Молчание повисло тяжёлое. Только потрескивал огонь. Где-то вдалеке ухнула башня – глухо, будто под землёй. Люди вздрогнули.
– Видите, – сказал старик. – Они боятся его больше, чем мы. Башни, патрули, дроны – всё их железо не может поймать тень. А имя ловит. Потому и запрещают.
Женщина кивнула, шепча:
– Мой брат говорил, будто видел его однажды. В горах. Ночью. Сидел у ручья, а рядом – он. Не человек вроде, и не дух. Просто сидит и смотрит в воду. Сказал ему брат: «Ты – кто?» А тот ответил: «Я – никто». И ушёл. А утром ручей стал чистым. Вода без вкуса, без пепла. Мы пили её неделю. Потом снова помутнела.
Молодой фыркнул.
– Сказки всё это.
– А что, – вмешалась старуха, что молчала до сих пор, – если сказка – это всё, что у нас осталось?
Никто не ответил.
Долгое время они сидели молча. Ветер приносил запах мокрого пепла и дыма. Где-то вдали, за каменоломней, выли дроны. Их гул был ровный, убаюкивающий, как колыбельная.
– Я слышал, – сказал вдруг парень из тьмы, – будто в соседнем секторе он сжёг пункт связи. Сам один. Говорят, оттуда до сих пор идёт свет, который не гаснет.
– Свет? – переспросила женщина. – Но ведь он во тьме.
– А может, – тихо сказал старик, – тьма – это просто другой вид света. Тот, что не обжигает.
Дети шевельнулись ближе к костру. Кто-то запел тихо, без слов, старую песню, которую никто не помнил до конца. Огонь трепетал, отражаясь в глазах.
– А если он придёт сюда? – спросил мальчик. – Что мы ему скажем?
Старик улыбнулся, морщины на лице стали глубокими, как трещины в земле.
– Ничего. Ему и не надо слов. Главное – не кричать. Он приходит туда, где тихо.
Молодой солдат посмотрел в темноту, где таял дым.
– А если за ним придут?
– Уже приходят, – ответил старик. – Слышишь?
И действительно – где-то далеко раздался низкий, ровный гул. Башни переговаривались между собой. В небе промелькнул красный огонь. Люди притихли, инстинктивно пригнулись, будто от этого что-то зависело.
– Не бойтесь, – сказал старик. – Они не видят нас. Пока мы не двигаемся, нас нет. А он движется так, что даже свет не успевает за ним.
Женщина посмотрела на огонь.
– Ты правда видел его, старик?
Он долго молчал. Потом сказал:
– Видел. Но не глазами. Слышал, как мир замолчал. Только один раз за всю жизнь такое бывает. Воздух стал плотным, время остановилось. И в этой тишине – шаг. Один. И всё. Потом снова ветер.
– Может, это просто сердце, – сказала она тихо. – Или страх.
– А может, – ответил он, – и то, и другое. Может, он и есть страх, что научился говорить.
Огонь почти погас. Люди начали расходиться к своим укрытиям. Старик остался. Он сидел, пока небо не посерело, пока дым не стал похож на туман. Потом медленно встал, бросил в пепел последнюю ветку и сказал:
– Неважно, жив он или нет. Главное – он есть.
Он ушёл первым. За ним – женщина с детьми. Солдат задержался, посмотрел на костёр, на следы в пепле. Одно место было чистое, как будто кто-то сидел там недавно, но огонь не обжёг землю. Он присел, потрогал рукой. Земля была тёплая. Слишком тёплая. Он посмотрел в сторону, где кончалась каменоломня. Там шевельнулся воздух.
– Старик, – тихо сказал он, – кажется, твоя сказка пришла.
Ответа не было. Только ветер.
Он поднялся и пошёл прочь. Когда обернулся, костра уже не было – только дым, уходящий прямо вверх, без ветра.
Позже он рассказывал, что в ту ночь видел человека на склоне. Или не человека. Фигура стояла неподвижно, смотрела в небо. Ни света, ни звука. Только силуэт, как вырезанный из воздуха. И где-то далеко, за горами, вспыхнуло красное – будто башня загорелась.
– Он смотрел туда, – говорил солдат. – Как будто знал, что будет дальше.
Его слушали и молчали. Потому что уже не важно было, правда это или нет. С тех пор каждый вечер, когда ветер приносил запах дыма, кто-то обязательно говорил:
– Тише. Может, он рядом.
И собаки не лаяли.
Архив 19-О/С.
Протокол допроса №471.
Дата: 04.03.2068.
Объект: гвардеец Синода, сержант Вальд Кирс.
Сектор: Восточный фронт, периметр 12.
Официр допроса: командор Хайрон.
Запись активирована.
Хайрон: Назовите ваше имя.
Кирс: Сержант Вальд Кирс, личный номер три-ноль-семь.
Хайрон: Где вы находились в ночь с первого на второе марта?
Кирс: Конвой «Транс-9», сопровождение каравана. Пять единиц техники, двадцать четыре человека личного состава. Мы двигались по маршруту Нор-Восточный – сектор восемнадцать.