Артём Март – В гнезде "Пересмешника" (страница 40)
Первый представлял из себя бугристую долину, полускрытую горным массивом. Тут и там, на её холмистом дне можно было рассмотреть белесые каменные глыбы, усеивавшие местность, казалось бы, от края до края.
Темняк же виделся отсюда узкой, зажатой между острыми и резкими скалистыми вершинами территорией, почти полностью укрытой тенью большой горной вершины, нависшей над ним. Вид этой огромной, широкой горы, представлявшей собой правую сторону ущелья Катта-Дуван, захватывал дух.
— Мы тут заночуем, — сказал Муха, — развернём оборону, выставим посты. На время ночёвки командование на себя беру я.
Тощий потемнел лицом. Остальным погранцам тоже явно не понравилось заявление Мухи. Они все мрачно переглянулись.
— Тогда надо готовиться к проблемам, товарищ старший лейтенант, — сказал тощий.
— К каким? — деловито кивнул ему Муха.
Пограничник не ответил. Просто не успел.
— Вон там! Там кто-то спускается! — крикнул Бычка, указывая на каменистый, испещрённый прожилками травянистой почвы склон.
Из-за камней вышли ещё трое пограничников. Закутанные в плащ-палатки, они быстро и умело спускались на площадку, лавируя между больших и не очень скал и валунов.
Спустившись, поспешили к нам.
Первым шёл невысокий, жилистый боец. Он шёл энергично и быстро. Из-за плеча его выглядывал длинный стройный ствол снайперской винтовки Драгунова.
Боец, увидев меня, на миг замедлил свой пружинистый шаг. Но почти сразу возобновил его.
— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — солдат снял с головы капюшон плащ-палатки.
Я не выдал удивления.
Это был Алим Канджиев.
«Алимка, — подумалось мне, — как же ты умудрился здесь оказаться? Как же покинул Шамабад и Границу, которую так умело и охотно понимал?»
— Сержант Алим Канджиев, — отрапортовал он Мухе, косясь на меня тёмным глазом. — Командир второго отделения стрелков.
— Не самый удобный пост тебе твой командир подобрал, Саша, — сказал Алим и передал мне кружку горячего чая.
Заходили сумерки.
Солнце скрылось за гребнем огромной горы, погрузив большую часть Когтя в полутьму. Однако четверть Каменного Мешка ещё купалась в красноватых, закатных лучах. Каменные глыбы долины отбрасывали необычные, красивые тени.
И всё же большой полог тени медленно полз по Мешку, словно бы укрывая его тёмно-серым одеялом.
Ветер, казалось, ни на секунду не прекращал бросать в нас свои холодные, зябкие порывы. Я посильнее закутался в плащ-палатку, защищая от них шею и лицо.
Канджиев примостил свою винтовку у большого валуна, за которым я прятался от ветра. Потом достал из-под мышки кусок овечьей шкурки. Расстелил на камне, уселся рядом.
— Ты б на холодном не сидел, — сказал он, отхлёбывая из своей кружки, — застудишься. Тут, на Вертушке, промерзнуть легко. Я постоянно своих ребят гоняю.
Я ничего не ответил Алиму. Лишь слегка приподнял бедро, чтобы он увидел, что я застелил своё место свёрнутым втрое спальным мешком.
Алим улыбнулся и довольно покивал.
— Ты умный человек, Саша, — сказал он с теплом в голосе. — Не то что некоторые.
— А я и не знал, что ты теперь в ММГ нашей служишь, — сказал я, стараясь пронзить взглядом тьму, окутавшую «Темняк».
Алим вздохнул.
— Тяжко было покидать Шамабад, — поднял он к порозовевшему небу своё скуластое лицо. — Ну да, делать было нечего. После того, как сначала Таран ушёл, а потом и тебя перевели, Шамабад стал другой.
— Другой? — спросил я.
— Новый начальник заставы пришёл, — грустно сказал Алим. — Молодой лейтенант по фамилии Березняк. Наша застава у него вторая. До того на какой-то другой замбоем был. А вот выдали ему новую.
— Ещё один?
— Угу… Прежний не прижился. Быстро перевёлся. Тяжело там, на Шамабаде.
— А что с новым?
— Сложный этот Березняк, хороший командир. Ответственный. Но сложный, не как Таран, — сказал Алим. — Сначала поссорился с ним Вакулин, потом Черепанов, а следом и Пуганьков. Да и… И как-то разбежались все. Перевелись кто-куда. Потом много кто из наших ребят рапорт в Афганистан написал. Ну и я тоже. Попал вот сюда.
— Граница тут не близко, — сказал я. — Не жалеешь?
— Шамабад, — Алим вздохнул. — Другой стал. Люди там теперь другие, и Шамабад тоже другой. Не наш.
— Шамабад — это люди, — согласился я, покивав. — Наш Шамабад мы с собой унесли. Сюда, в Афганистан. Теперь пусть застава будет домом другим парням.
— Пусть, — грустно сказал Алим и отпил чая.
— Кто-нибудь из наших с тобой тут служит?
Алим не ответил. Лишь поджал губы и отрицательно покачал головой.
Тогда и я тоже ничего ему не сказал.
Некоторое время сидели молча. Слушали, как в ущельях шумит ветер, как лижет он горные скалы и равнинные холмы.
— А ты чего здесь? — спросил Алим. — Ты ж теперь замкомвзвода. Тебе на часах стоять не положено.
— Не положено, — согласился я.
— Тогда чего ты тут?
— Смотрю, куда нам завтра путь держать, Алим.
— Путь будет сложный, — Алим посерьёзнел. Лицо его ожесточилось. — Но ночь тоже непростой.
— Душманы? — догадался я.
— Они самые. Нас не трогают. Когда-никогда лениво постреляют и всё тут. Знают, что мы крепко держим окрестности в руках. Что наши снайперы стреляют метко. А ещё — что мы дальше не пойдём. А вы — другое дело.
— Колонна бронемашин, — согласился я, — лакомый кусочек для духов. По нам сразу видать, что что-то шурави тут затеяли. Кто бы там ни сидел…
Я указал подбородком вдаль, в Темняк.
— Кто бы там ни сидел, он уже знает про то, что советские войска проявляют в ущелье странную, нетипичную активность.
— Потому и ожидаем мы, что ночью может быть бой. Или обстрел, — вздохнул Алим.
— Сдюжим, — сказал я.
— Сдюжим, — согласился Алим.
Снова посидели молча.
— Ну ладно. Пойду я, — сказал Алим. — У меня свой пост есть. Там, Уваров, небось, уже окоченел. Надо бы его…
Алим осекся. Уставился куда-то вдаль, в непроглядную черноту «Темняка».
Я не стал звать Алима. Сориентировался быстро. Понял — он что-то заметил.
Алим медленно поставил кружку на землю. Так же медленно потянулся к своей СВД.
Я уже понимал, что именно он видит.
Метрах в двухсот-трехсот от нас, между скал, у границ «Темняка», показалась едва заметная, но всё же совершенно явная для внимательного, натренированного глаза, чёрная фигура неизвестного человека.