Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 20)

Пока Петя с Никитой ломал лапник в чаще, мы с Сидорычем накрыли моторно-трансмиссионный отсек брезентом, который выцыганили у техников.

Под днищем машины, прямо под лючками картера, Петя развел два небольших приземистых костра.

Дым неохотно пополз из-под брезента, и я настороженно покосился на серое зимнее небо — если на этот сизый шлейф вернется «Рама», о которой мы помнили, то через пять минут нас раскатает немецкая гаубичная батарея.

Но выбора не было. Танк нужно было прожарить.

Вскоре под брезентовым куполом потеплело, запахло смолой и оттаивающим нигролом.

Самым адским этапом стал водопровод. Воды в системе не было — техники слили ее, когда поняли, что застряли на дороге.

Нам пришлось топить снег в ведрах прямо на костре. Когда закипел первый сорокалитровый чан, Сидорыч полез под танк и открыл нижние сливные краны рубашки охлаждения.

— Давай, Петя, лей! Только плавно, не угробь рубашку! — крикнул я, помогая заряжающему поднять тяжелое, испускающее пар ведро на надгусеничную полку.

Крутой кипяток хлынул в заливную горловину. Внутри замерзшего мотора раздался страшный, утробный треск и шипение. Из открытых люков повалил такой густой белый пар, что мы на пару минут ослепли.

Вода со скрежетом пробивала себе путь сквозь замерзшие трубки, согревая алюминиевый скелет двенадцатицилиндрового В-2, и грязным, остывающим потоком хлестала снизу, под днищем машины.

— Пошла теплая! — донесся снизу приглушенный хрип мехвода. — Закрывай краны! Заполняй систему!

Мы залили мотор доверху, и потом я вместе с Сидорычем полезли внутрь боевого отделения.

В тесной, пахнущей соляркой утробе танка было темно и сыро, как в колодце.

Из ЗИПа мехвод выудил длинную загнутую кочергу — рукоятку ручного проворота вала — и вставил ее в лючок перегородки, зацепляя напрямую за трансмиссию.

— Давай на раз-два… — сказал я, когда мы вместе схватились за рукоять.

Мы уперлись сапогами в снарядные ящики и навалились всем телом. Напряглись, да так, что Сидорыч аж крякнул.

Однако мы все-таки сделали один оборот. Потом второй.

Ручка пошла чуть легче. Было слышно, как в темноте моторного отсека тяжело, с чавканьем расходится по цилиндрам растопленное жидкое масло, а огромные поршни с сухим шорохом скользят по гильзам.

— Живой… — выдохнул Сидорыч, бросая ручку. — Живой, сукин сын! Правильная была моя догадка!

— Молодец, Сидорыч, — хлопнул я его по плечу. — Давай заводить.

Мехвод полез на свое сиденье. Когда устроился там, выжал педаль главного фрикциона до упора, разгружая коробку передач, и положил ладонь на массивный латунный вентиль воздушных баллонов у своих ног. Давление — сто пятьдесят атмосфер.

Наша последняя и единственная попытка. Аккумуляторы-то давно сдохли.

Сидорыч обернулся, посмотрел на меня снизу вверх. Я молча кивнул.

— Пошла родимая! — мехвод с силой крутанул вентиль.

В ту же секунду сжатый воздух с яростным свистом и шипением ворвался прямо в цилиндры, толкая поршни.

Вал крутанулся с бешеным ревом. Дизель сначала тяжело, утробно закашлялся, выплевывая из выхлопных труб хлопья черной сажи и искры, а затем взорвался чистым, победным грохотом.

Танк мелко задрожал всеми своими тридцатью тоннами и ожил. Мы завелись. И снова были в строю.

— Ах-ха-ха-ха-ха! — Сидорыч рассмеялся, как ребенок, а потом заорал мне, стараясь пересилить рык двигателя: — Живая! Живая моя тридцатьчетверочка!

— Поехали домой! — крикнул я с улыбкой.

— Поехали! — заорал мехвод.

А потом, снаружи в открытом люке механика-водителя появился Петя.

Я нахмурился, когда увидел его лицо. Он был явно чем-то обеспокоен, орал, размахивал руками и указывал на небо.

— Чего⁈ Чего орешь⁈ — закричал ему мехвод.

Однако я уже стал догадываться, в чем было дело.

— Рама! — крикнул он, когда залез в люк мехвода чуть не по пояс. — Рама в небе! Летит!

Глава 8

Прокричав это, Петя тут же принялся взбираться на надгусеничную полку, чтобы залезть в танк.

Я подался из-под казенника вперед, схватил Сидорыча за плечо.

— Давай с дороги! К лесу! — прокричал я ему прямо в ухо.

— А если увидел⁈ — обернулся он.

— К лесу!

Тем временем Никита уже лез в башню через открытый люк. За ним — Петя.

Я же полез на место командира танка.

Не успел Никита усесться на своем рабочем месте как следует, как Сидорыч уже схватился за рычаги.

Его левая нога с натугой, всем весом вжала в пол упрямую, тугую педаль главного фрикциона. Дизель на секунду сбавил тон, задыхаясь от резко возросшей нагрузки, а правая рука мехвода легла на рычаг коробки переключения передач.

Он дернул ее, но вставить первую сразу не получилось. Тут же подключился Никита, который, едва устроившись на своем месте радиста-пулеметчика, обоими руками вцепился в рычаг.

Вместе они коротким, яростным движением вогнали кулису вперед.

Первая передача встала на место с тяжелым, сочным хрустом каленых шестерен. Коробка передач отозвалась глухим, массивным ударом в днище.

Сидорыч до упора утопил педаль газа и разом бросил фрикцион.

Бабахнуло так, словно в корме взорвался снаряд. Танк резко присел на задние катки. За перегородкой боевого отделения с колоссальным, неодолимым гулом провернулись бортовые редукторы.

Обе ведущие звездочки одновременно, без малейшего перекоса, рванули стальные ленты гусениц.

Металл со страшным, визгливым скрежетом вгрызся в проушины траков. Тридцать тонн каленого железа прыгнули вперед с такой силой, что нас с Петей швырнуло назад, и заряжающий чуть было не ударился затылком о боеукладку. Гусеницы провернулись на катках, сдирая обледенелый слой с дороги и выплевывая из-под кормы каскады мерзлой подмосковной земли, а танк, тяжело заваливаясь носом, уже летел с насыпи прочь от дороги.

Когда танк на полной скорости сорвался с накатанного шоссе, мир внутри тридцатьчетверки сошел с ума.

Нас швырнуло в дикую, рваную качку так, что я немедленно отбил плечо о броню башни.

Подмосковная декабрьская целина только казалась пушистой ватой — под ней скрывался промерзший наст, глубокие скрытые колеи и окаменевшие от мороза кочки.

Танк швыряло из стороны в сторону с такой силой, что удержаться на сиденьях без синяков было невозможно.

Казенник пушки Ф-34 трясло перед нашими с Петей лицами. Жесткое железо танкового нутра било по плечам и коленям, а дизель за спиной орал так, что в голове звенело.

Внезапно Сидорыча засыпало снегом прямо сквозь люк.

Это тяжелый нос танка с размаху врезался в сугроб, поднимая широкий веер белой крошки.

Сидорыч вел машину вслепую. Схватившись за рычаги, он ориентировался лишь по смутным, мелькающим вверху силуэтам сосновых крон.

Каждый раз, когда Т-34 с глухим ударом проваливалась в очередную яму, я стискивал зубы так, что казалось, будто иначе они просто вылетят ко всем чертям.

А потом мы добрались до посадки. Влет в лесополосу ощущался так, как настоящее лобовое столкновение.

Нос тридцатьчетверки с оглушительным треском смял подлесок, в щепки круша молодые березы и вековые сосновые лапы толщиной в руку.

По лобовой броне и башне забарабанил сумасшедший град из веток и обломков стволов — внутри это отозвалось таким грохотом, словно по нам без остановки колотили кузнечными кувалдами.

В следующий миг на корму обрушилась настоящая белая лавина. Сбитый с крон снег сплошным водопадом рухнул через открытые жалюзи прямо на раскаленный, дышащий жаром двигатель.