Артём Март – Танкист. 1941. Том 1 (страница 21)

Всё вокруг мгновенно зашипело. Тесную утробу танка заволокло плотным, удушливым белым паром. Петя закашлялся, судорожно глотая воздух и протирая слезящиеся глаза.

— Глуши! — крикнул я что есть духу и закашлялся.

В шуме двигателя крик мой прозвучал, как едва слышимый, сдавленный шепот.

Я не знал, слышал ли меня Сидорыч или нет. Однако мехвод наш был опытным танкистом. Этого у него не отнять.

Оглушительный рокот дизеля оборвался на полувздохе. И в ту же секунду нас накрыла вакуумная, неестественная, звенящая тишина. Было слышно только, как тяжело и свистяще дышим мы сами, как капает горячий конденсат с потолка башни и как остывает, пощелкивая, металл трансмиссии.

Мы замерли, замуровав себя в железной коробке под слоем наваленных сосновых ветвей. А снаружи, прямо над нашими головами, лениво и тоскливо нарастал прерывистый, завывающий вой двигателей немецкой «Рамы».

— П-приехали… Кхе-кхе… — выдавил Сидорыч со своего места.

Петя поправил танкошлем, зашипел от боли, прокашлялся.

Желтоватый свет бортовых ламп отбрасывал ему под глаза болезненные тени.

— И… И что теперь?..

— А теперь, — проговорил я, прислушиваясь к тишине и гулу немецкого самолета где-то над головой, — а теперь будем ждать.

— А… А если он нас заметил? — тихо, почти шепотом пробормотал Никита.

Сидорыч выматерился, но ничего не ответил связисту.

— Падла… Нас же накроют… — простонал Петя.

— Тише, — бросил я, прислушиваясь к рокоту двигателей «Рамы».

Немецкий корректировщик шумел где-то в небе. И, судя по далекому, почти призрачному гулу, самолет летал где-то над дорогой. Ближе ли, дальше, понять было решительно невозможно.

— Сами себя зарыли! — сплюнул Петя, — хоть хоронить не придется!

— А что еще было делать? — отозвался мехвод, — стоять там и ждать, пока эта падла нас заметит?

— Да хоть что-то!

— Ну вот мы «что-то» и сделали!

— Мы не знаем, заметил он нас или нет, — покачал я головой. Потом глянул на Петю. — Далеко он был?

— Да… Да откуда ж мне знать⁈ — вспылил Петя, но под моим тяжелым взглядом тут же успокоился. Проговорил уже глуше и тише: — километров пять. Может семь. Над лесом шел. Я видал…

— Мог и не заметить, — тихо шепнул радист.

— Мог, — я согласился. — Попробуем пересидеть.

Ну что ж, отчаянная ситуация требовала отчаянных мер. Оставаться на дороге — смерти подобно. Пилот «Рамы» без труда высмотрел бы наш танк посреди белой пустоты, и так бы навел, что первые же выстрелы немецких гаубиц размазали бы нас чуть не по всей дороге.

Ну а двинь мы к своим на всех парах, все равно далеко бы не уехали. Фашисты просто накроют весь квадрат и баста.

Единственным шансом спастись сейчас было просто спрятаться. И, судя по тому, как четко сработал Сидорыч, наши с ним мысли сходились.

Мы не знали, заметил ли нас немецкий летчик. Не знали, станут ли нас бомбить. Следующие пять-десять минут должны были ответить на этот вопрос.

И тянулись они долго.

Экипаж притих. Все затаили дыхание, ожидая, что ж будет дальше.

— Слышь, Витя, — тишину эту, нарушаемую лишь далеким гулом немецкого самолета, потревожил тихий голос Пети, — а моя фляжка у тебя?

— Да.

— А… А дай? — сглотнул Петя. — Ну…

— Нашел время, — пробурчал Сидорыч. — Тихо сиди.

— Да я глоток, — негромко ответил заряжающий.

— Не до твоего самогона щас, — в голосе мехвода отчетливо прорезалось раздражение.

— Тебе что… Жалко? — с укором спросил Петя. — Да и вообще! Я не тебя спрашивал!

— Да знаю я тебя. Щас начнешь прилаживаться в тихую, — пробурчал Сидорыч.

— Я глоток! Для храбрости глоток! — насел на него Петя.

— Или от скуки, — тихо хмыкнул на своем глухом месте Никита.

— Ага… Сиди там… Тебя спросить забыли, — раздраженно бросил ему заряжающий.

Я пошевелился, полез к боковому перископу. Когда заглянул, ожидаемо ничего не увидел. Танк присыпало снегом и ветками. И, конечно же, мы остались, считай, слепы.

Однако определенный расчет на такое положение дел у меня всё-таки был. С высоты да еще и в роще, очень может быть, что нас и не видно. Да только никак не проверишь, пока машину не покинуть.

Я попробовал приподнять башенный люк. И без того тяжелый, он немедленно во что-то уперся. Скорее всего, на танк упала ветка.

Пока Петя наседал на нашего радиста, Сидорыч снизу тихо сказал:

— М-да… Если пушке хана, то весело нам будет…

— Так что сиди там, в своем скворечнике, и рот не раззевай! — ругал Петя Никиту.

— Да я и не раззеваю, — пробурчал в ответ тот.

Никита ответил заряжающему почти спокойно, даже попытался добавить равнодушия в голос, однако он все равно подрагивал от волнения.

— Так и че? Фляжку-то дашь? — снова спросил у меня Петя.

— Как по-турецки будет танк? — спросил я в ответ.

Петя затих. Уставился на меня, округлив светлые на чумазом лице глаза.

— Чего?..

— Как будет танк по-турецки? — хмыкнул я.

В утробе танка, казалось, стало еще тише, чем было до этого. Даже гул двигателя все никак не улетающей «Рамы», казалось, стал отчетливее на этом фоне.

Все молчали. Петя удивленно сглотнул.

— И как же? — прозвучал тихий голос мехвода, откуда-то у меня из-под ног.

— Таран-сарай, — проговорил я, отвернувшись.

Дурацкая шутка заставила экипаж притихнуть еще сильнее. Хотя, казалось, сильнее уже некуда.

А потом снизу, с водительского места, раздался тихий, хрипловатый смешок Сидорыча.

Его подхватил и Никита. Радист сначала прыснул, потом тихо рассмеялся.

Смех его тут же подстегнул Сидорыча. Он рассмеялся громче. И уже через полминуты оба они расхохотались так, что и Петя не устоял.

И вот, экипаж уже ржал полным ходом. Мехвод, радист-пулеметчик и заряжающий — все смеялись в голос над такой дурацкой шуткой. Их дружный, заливистый, но несколько нервный смех тут же задавил тягостное напряжение, царившее в танке до этого момента.

— Таран-сарай! — хохотал Петя, размазывая по чумазому лицу слезы, — во зарядил!

— Я потом… — пытался пробиться сквозь собственный смех Сидорыч, — потом, когда вернемся, мужикам расскажу! Во обхохочутся!