Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 58)

Я переступил через длинный плоский камень, примерился и поднялся на уступ. Бок при этом дёрнуло так, что в глазах на секунду потемнело. Я чуть задержался, будто просто выбирал, куда дальше ставить ногу.

Громила влез следом. Посопел у меня за плечом. Потом спросил уже прямее:

— А может, ниже надо было смотреть? Тут же одна сушь да колючки. Какая тут, к чёрту, трава?

— Это не трава, — сказал я.

— Ну куст. Разницы-то.

— Есть разница. Эти кусты растут наверху.

Он снова вздохнул. Тяжело. Почти с обидой.

— Ну может, и есть разница, — буркнул он. — Только я пока вижу, что мы уже который час как козлы по камням скачем. А этого вашего куста всё нет и нет.

Я обернулся. Глянул на Громилу через плечо.

Лицо у него было красное, мокрое от пота. На лбу блестели крупные капли. Грудь под кителем ходила тяжело. Но больше, чем усталость, на физиономии его читалась скука. Плохая, солдатская. Та, что появляется у бойцов, если им не даешь четкой цели.

Он встретил мой взгляд и сразу пожал плечами, мол, я не спорю, я так просто.

— Ещё немного, — сказал я. — Скоро найдем.

— Вы уже десятый раз так говорите.

— Значит, точно найдем.

Громила фыркнул.

— А если её тут вообще нет? — спросил он спустя минуту. — Или ободрали давно. Местные ж тоже не дураки.

— Значит, найдём ее дальше.

— Дальше… — повторил он тоскливо.

Я шёл и слушал не только его, но и себя. Внутри, за рёбрами, всё стало каким-то вязким. Ноги держали, но я чувствовал: если сейчас повернуть назад с пустыми руками, то это значило бы что мы не просто зря потратили время. Тогда зря было и всё остальное. И этот выход. И разговор с Искандаровым. И ложь Чуме. И то, что я вообще встал сегодня с койки.

Нет. Назад я пока не собирался. Потому что знал — рано или поздно я найду ее.

Шакалы взвыли снова. На этот раз ближе.

Громила замолчал сам собой. Остановился. Я тоже замер. Мы оба повернули головы в одну и ту же сторону — влево, к узкой каменистой ложбине, уходившей вниз между двумя осыпями.

Вой уже не тянулся ровно. Он рвался, дробился на несколько звериных голосов. В нём появилось что-то жадное. Возбуждённое.

— Близко воют, — сказал Громила.

Я вслушался. И почти сразу услышал ещё один звук.

Сначала не понял, что это. Будто кто-то коротко, отрывисто выкрикнул что-то. Потом снова. И ещё. Уже отчётливее.

Это был человеческий голос.

Громила вскинул голову.

— Человек, — сказал он. — Это человек кричит.

Глава 24

Я уже шёл на звук.

Шел, а не бежал — бок не позволял. Но шаг сразу стал быстрее. Камни под сапогами захрустели, посыпались вниз. Пришлось уйти с условной тропы и срезать через осыпь. Громила двинул за мной, уже без всяких разговоров. Только автомат перехватил поудобнее.

Из ложбины снова донеслось что-то на дари. Потом — визгливый, почти бабий вскрик. Потом опять протяжно взвыли шакалы. Потом зарычали.

Я спрыгнул с уступа, едва не поехал на сыпухе, но удержался. В боку зло полоснуло, так что на миг захотелось согнуться, переждать. Не стал. Только коротко выдохнул через нос.

— Живей, — бросил я.

— Да я и так, — буркнул сзади Громила.

Когда мы выскочили к месту, я сперва не понял даже, злиться мне или смеяться.

Посреди каменистой площадки торчало голое, перекрученное деревце. Низкое. Кривое. Бывшее, видимо, когда-то сильным, но уступившее горам.

Выглядело оно так, будто его не один год корёжили ветер и солнце. А оно всё равно упрямо цеплялось корнями за щель в камне. И вот на этом деревце, вжавшись в толстую, почти горизонтальную ветвь, сидел афганец.

Именно сидел. Нелепо. Поджав ноги, точно ребёнок, которому велели не сходить с лавки. Одной рукой он обнимал ствол, второй размахивал сверху длинной палкой и что-то сипло орал вниз.

Грязный платок на голове у него съехал на ухо. Полы рубахи задрались почти до колен. Одна сандалия, кажется, вообще слетела — левая нога мелькала голой пятка, и он ею дёргал так судорожно, будто уже чувствовал хищные зубы шакалов.

Под деревцем крутились шакалы. Пять. Нет, шесть. Тощие, серые, длинномордые, с жёлтыми глазами и облезлыми боками. Один уже привстал передними лапами на камень и тянулся выше, к афганцу. Второй кружил сбоку, выжидая, а не свалиться ли добыча сама ему в пасть? Остальные мельтешили, подскакивали, визжали, рычали, возбуждённо щёлкали зубами.

Афганец заметил нас не сразу. Всё был занят тем, что проклинал зверьё, небо и, кажется, самого себя. Проклинал, как ни странно, на диковатой смеси русского языка и дари.

Громила рядом хрюкнул в кулак.

— Вот влип… — сказал он и тут же, будто опомнившись, добавил серьёзнее: — Это не дух?

Я быстро глянул на мужика. Одежда простая. Местная. Ни оружия, ни подсумков, ни характерной ухватки бойца. Простой горец. Или, по крайней мере, человек очень хорошо умеющий им казаться.

— Пока не похож, — сказал я.

Один из шакалов подпрыгнул выше других и почти достал до болтающейся ноги. Афганец взвизгнул так тонко, что Громила снова хмыкнул, а сам мужик, едва не сорвавшись, вцепился обеими руками в ствол.

— Эй! Эй! Шурави! — заорал он теперь уже нам. — Стреляй! Стреляй, брат!

— Погоди, — сказал я Громиле и сам вскинул автомат.

Шакалы нас уже заметили. Несколько голов разом повернулись в нашу сторону. Но отходить от дерева звери не торопились. Только дёргали ушами, скалились и снова косились на добычу наверху.

Я сделал ещё два шага вперёд, поднял ствол автомата к небу и дал в воздух несколько одиночных.

Грохот ударил по камням, заметался между склонами и тут же отлетел назад звонким эхом.

Шакалов словно ветром сдуло.

Они метнулись в стороны все разом. Один, тот что стоял на камне, поскользнулся, ткнулся мордой в пыль и уже потом рванул следом за остальными. Через пару секунд стая только мелькнула серыми спинами в щели между валунами — и исчезла.

На площадке сразу стало тихо. Так тихо, что слышно было, как на дереве тяжело, часто дышит спасённый афганец.

Он ещё с полминуты сидел наверху, не шевелясь. Потом осторожно огляделся и только тогда начал слезать.

Слезал он так же неуклюже, как и сидел. Сначала долго искал ногой, куда встать. Потом всё-таки спрыгнул на землю, качнулся и чуть не сел на задницу. Но удержался, выпрямился, одернул на себе рубаху, нашел сандалию, неловко вдел в нее ногу и почти бегом направился к нам.

Лет афганцу было, наверное, под сорок. Худой. Подвижный. Глаза у него были живые, быстрые. Борода неровно стриженная, в ней уже пробивалась седина. Темное, загорелое лицо вымазано пылью, на шее — потные тёмные разводы.

Подбежав, он схватился обеими руками за сердце, потом — за голову, потом зачем-то за мою руку.

Я почувствовал, что от него пахнет овчиной, потом, сухими травами и ещё чем-то горьким, аптечным.

— Спасибо! — выпалил он по-русски. — Ой, спасибо! Мать моя, я уже думал — всё! Всё, Латиф, пришла тебе собачья смерть!

Говорил он быстро. Слишком быстро. Русский у него был не чистый, но крепкий, даже разговорный. С ошибками, с местными интонациями, но куда лучше, чем я ожидал услышать в такой глуши.

— Латиф, значит? — спросил я, не отдёргивая руки, но и не расслабляясь.

— Да, Латиф, — кивнул он торопливо. — Латиф-дурачок, Латиф-баран, Латиф пошёл один в горы и едва не стал мясом для этих хвостатых шайтанов.