Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 54)

В землянке было тихо. Снаружи доносились обычные заставские звуки: где-то брякнуло железо, кто-то рявкнул на солдата, потом засмеялись. Генератор тарахтел глухо, ровно. День шёл своим чередом. И от этого становилось одновременно и легче, и злее. Легче — потому что жизнь не остановилась. Злее — потому что долг, дела, обязанности, ждали меня за дверьми землянки, а я сидел здесь. Сидел и не мог действовать в полную силу.

Ну ничего, это не на долго…

Я подошёл к тумбочке. Открыл верхний ящик. Немного покопался в барахле — старые бумаги, огрызок карандаша, нитки, чьи-то забытые мыльницы — и нащупал маленькое зеркальце. Круглое, карманное, с потёртой жестяной оправой. Кажется, оно валялось тут ещё с тех времён, когда в землянке квартировал какой-то холёный лейтенант и любил перед бритьём разглядывать свою физиономию.

Я хмыкнул и вернулся к койке.

Сел осторожно. Потом взялся за край повязки на лице.

Ткань отлипала от кожи неприятно. Где-то цепляла за подсохшую кровь, где-то тянула шов. Я морщился, шипел, но всё же снял её и поднёс зеркальце к лицу.

Некоторое время просто смотрел.

Шрам оказался не таким уж страшным. Не во всю щёку и не до самой скулы, как мне сначала чудилось. Просто неровная, тёмная, свежезашитая полоска, тянувшаяся от виска, через бровь, вниз, к щеке. Сейчас, на опухшая, красноватая и очагами синяков тут и там, выглядела она скверно. Кожа вокруг припухла, нитки чёрными стежками стягивали кожу грубо, по-полевому. Красоты там не было никакой. Но глаз цел. Морду не развалило. И на том спасибо.

Я чуть повернул голову. Посмотрел сбоку. Потом с другой стороны.

— Ну всё, — пробормотал я себе под нос. — Наташка с ума сойдёт.

Сказал и сам усмехнулся. Криво, одними губами. Тут же потянуло шов, и усмешка вышла боком. Пришлось перестать.

Я ещё раз поглядел на своё отражение. На чужое, будто бы постаревшее лицо. На припухлую щёку. На светлую, отросшую и загустевшую щетину. На глаз, который смотрел жёстко и как-то не очень по-больничному.

Нет. С таким лицом по лазаретам не валяются.

Я осторожно вернул повязку на место. Повязал, как смог. Не так ровно, как Чума, конечно, но сойдёт. Как раз в этот момент в дверь постучали. Кулаком, по-солдатски.

Я поднял голову.

— Войдите.

Дверь отворилась, и в землянку, пригнувшись в проёме, вошёл Громила.

Он прикрыл за собой дверь и остановился у порога. Несколько секунд смотрел на меня, будто сравнивал с тем, что видел вчера. Или позавчера. Или в первый день нашего с ним знакомства на полевой кухне.

— Ну что, товарищ прапорщик? — сказал он наконец. Голос у него был низкий, глуховатый. — Как себя чувствуете?

Я отложил зеркальце на тумбочку.

— Нормально.

Он хмыкнул. Не поверил, видать. Скользнул взглядом по моей повязке, по тому, как я сидел — ровно, но сдержанно, чтобы лишний раз не тревожить бок. Потом прошёл внутрь, тяжело ступая, и встал у стола.

— Ага, — протянул он. — По вам видно.

— Ты чего пришёл? Пожалеть меня?

— Вот ещё, — фыркнул Громила. — Было б кого.

Сказал грубо, как всегда. Но при этом уголок его рта дёрнулся. Да и взгляд сразу стал чуть мягче. В другое время он, может, добавил бы ещё что-нибудь едкое. Сейчас не стал.

Некоторое время мы молчали.

Потом он спросил:

— Идти готовы?

Я поднял на него глаза.

Вопрос был задан как будто между делом. Простенько. Будто он спрашивал, выйду ли я на плац перекурить.

— А ты? — ответил я с улыбкой.

Хохотнул, низко, гортанно. Потом посерьзнел.

— Переход-то сдюжите? — проговорил он уже тише. — Идти, как ни как, не два шага. Несколько километров.

Я не ответил сразу. Медленно поднялся с койки. Бок неприятно напомнил о себе, но терпимо. Я расправил плечи, переждал секунду, чтобы тело не качнуло, и только потом сказал:

— Все будет нормально.

Он следил за мной внимательно. Очень внимательно. И, пожалуй, больше, чем мне хотелось бы. Видел, как я сначала задержал дыхание, когда встал. Видел, как не до конца разогнулся сразу. Видел всё. Но спрашивать повторно не стал.

— Ну да, — проговорил он, коротко кивнув. — Не гляди, что железякой в пузо получили, а все такой же стреляный воробей, как всегда.

— Сомневаешься?

— Нет, — он качнул головой, — вы сомневаться не разрешали. Или как?

Я улыбнулся, но ничего не сказал.

Я наклонился. Осторожно, чтобы не дёрнуть рану. Взял ремень, снял с вешалки китель надел, подпоясался.

— Далеко пойдём? — спросил он спустя секунду.

— Не очень.

— Вверх?

— Увидишь.

Он тихо выдохнул носом. Наверное, хотел чертыхнуться, но сдержался.

— И как вас товарищ лейтенант отпустил? Не рано ли вам выходить?

— Отпустил. Видишь же?

— Вижу, — вздохнул Громила, — и еще вижу, что мне, в мой выходной, с вами придется топать.

— Если хочешь, можешь оставаться. Я тебя не тащу.

Громила сначала застыл так, будто его молнией прошибло. Потом потемнел лицом. Обиделся видать.

— Да ладно вам… Я ж это так. Просто…

— Пойдем ко мне в каптерку. Возьмем снаряжение и оружие в оружейке, — проговорил я, взяв панаму.

— Я, товарищ прапорщик, чего спросил-то, — заговорил он, пока я надевал панаму. — Если станет худо — вы скажите. Без геройства.

Я поднял взгляд.

Вот оно. Не «не сдохни по дороге". Не "не хочется вас тащить обратно». А именно это: если станет худо — скажи. То есть, он уже внутренне согласился меня прикрывать. Взять часть тяжести на себя. И сделал это без красивых слов.

Я кивнул.

— Скажу.

— Угу, — буркнул он. И тут же добавил, будто сам себя одёрнул: — Только лучше чтоб не стало. А то не хочется вас на горбу тащить.

Я хмыкнул.

— Это уж как пойдёт. Ладно, выходим.

Он посторонился, пропуская меня к двери. Уже у самого выхода не удержался:

— А если там этого… ну… этой травы не окажется?

Я остановился. Обернулся вполоборота.