Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 4)

— Теперь они знают, что они под колпаком, — улыбнулся я, взглядываясь в темноту. — Что если попытаются уйти, мы их прострелим. И только что мы это им показали.

Горохов вдруг снова выматерился. Но на этот раз радостно и удивленно:

— Ну ты даешь, прапор, — хмыкнул он. — Эт ты сам придумал? Или где подсмотрел?

— Тихо, — шикнул на него я. — Дай послушать.

— У нас твой пленники, — кричал душман откуда-то из-за дувала, но потом его голос сорвался, перешёл в гортанную скороговорку на дари — злую, отчаянную, походившую на лай пса, которого загнали в угол.

Вдруг я услышал, как по бокам от меня щёлкнули затворы.

— Тихо, огонь не открывать. Всем ждать моего приказа! — громко объявил я.

Душман, видимо, решив, что я обращаюсь к нему, что-то неразборчиво закричал с той стороны.

— Рубин-1, — вызвал я Зайцева. — Душманы с нами болтают. Что-то хотят. Мне нужно узнать, что.

— Понял, — ответил тот не сразу. — Направляю вам часть сил второго отделения. Рубин-1, если уболтаешь их сдаться, вот те крест, напишу представление на награду. Конец связи.

Бижоев, единственный во втором отделении, кто шпрехал на дари, появился минут через пять. Он полз к нашей позиции по-пластунски, прижимаясь к земле так плотно, будто хотел в ней раствориться. Рядом с ним двигался ещё один боец из второго отделения — коренастый, но имени его я не знал.

— Т-товарищ прапорщик, — выдохнул Бижоев, когда оказался рядом. Лицо у него было белое, не смотри, что таджик. Даже в темноте видно. Губы бойца дрожали. — Я по приказу товарища лейтенанта прибыл…

— Да потом. Ложись рядом. Горохов, двигайся. Развалился, блин, — я кивнул на место рядом.

Когда Горохов, пыхтя и ругаясь, отодвинулся, а Бижоев улегся на его место, я сказал:

— Дыши глубже. Трясёт тебя, как осиновый лист. Нормально все будет. Не ссы.

Он послушно лёг и проговорил несколько испуганно:

— Я не ссу, товарищ прапорщик.

— Хорошо. У нас тут переговоры намечаются. Скажи ему, — я кивнул в сторону кишлака, — спроси, кто говорит и чего надо.

Бижоев сглотнул, приподнял голову и крикнул в темноту. Голос у него сначала дрожал, но к концу фразы окреп.

Ответ пришёл не сразу. Сначала тишина, потом тот же молодой голос — теперь злее, отчаяннее. Бижоев слушал, напряжённо вглядываясь в темноту, потом перевёл:

— Его зовут Юнус. Говорит… говорит, что они не хотели стрелять. Это мы пришли на их землю. — Он запнулся. — У него есть пленные, которых мы ищем. Те, что были в машине. Он отдаст их, если мы дадим им уйти.

Горохов рядом хмыкнул — зло, недоверчиво.

— Тоже мне. Стрелять не хотели… Ага, пускай больше свистят, — пробормотал он вполголоса. — Да и брешут, видать. Никого у них нет.

— Скажи ему, — я говорил спокойно, будто на занятиях по тактике, — что мы не верим. Пусть покажет пленных. Пусть выйдут к нам. Тогда поговорим.

Бижоев перевёл. Снова повисла тишина, потом Юнус закричал — быстро, захлёбываясь словами. Я не понимал ни слова, но интонации были ясны: он не согласен.

— Он кричит, что не дурак, — переводил Бижоев, и в его голосе проступило что-то похожее на испуг. — Если они покажутся, мы их сразу перестреляем. Они не выйдут. Сначала они уходят, потом уже пленные. Они скажут, где их найти.

— А мы, значит, дураки, да? — зло бросил Горохов. — Иш, умный нашелся. Они, значит, уйдут…

— Тихо ты, Дима, — шикнул я на Горохова. Потом глянул на Бижоева. — Ты ему скажи, что выбора у него нет. Мы его в клещи взяли. С одной стороны я, с другой — БТРы. Если он пленных не покажет — через полчаса от его людей только мокрое место останется.

Бижоев перевёл. Юнус ответил. И в этом ответе я услышал то, чего ждал — неуверенность. Он дрогнул. Однако наш переводчик не успел передать слова душмана. В разговор вмешался Горохов.

— Да на кой они нам сдались, прапор? — он подполз ближе, заглянул в лицо. В свете догорающего БТР его глаза блестели зло, по-волчьи. — Пленных этих? Седой тот — дух, враг. Молодой — щенок. А этих, — он мотнул головой в сторону кишлака, — упустим. Они наших жгли! Вон они, там, у БТРа лежат! Все лежат! Мертвые! И чего? Мы это им так оставим?

— Тихо, Горохов, — я похолодел голосом. — Успокойся. Твои истерики этих ребят не оживят.

— Их ничто не оживит! Зато мы можем отомстить за них, прапор! Или что? Не надо?

Я молчал. Мы с Гороховым сверлили друг друга взглядами. Бижоев между нами прижался к земле так, будто боялся, что между нами проскочит разряд и убьет его на месте.

— Не надо, я спрашиваю⁈ — зло зашипел Горохов.

— Мало ли ты здесь, на заставе, глупостей наделал, а, Дима? — спокойно спросил я, но в голосе моем звучала сталь. — Еще хочешь? Так я не дам. Сегодня мангруппа потеряла целое отделение. Хватит. Больше никто из нас здесь не умрет.

Горохов молчал. Хмурился. Даже приоткрыл рот, словно бы желая что-то сказать, но не находя слов.

— Понял меня? — Повторил я.

Он сглотнул. Выглядел старший сержант так, будто я сказал ему какую-то дикость. Будто заговорил о том, что никогда в жизни не пришло бы в голову ему самому. Потом он кратко и как-то стыдливо кивнул. Отвернулся.

— Ну и хорошо, — я кивнул тоже. Потом сказал: — Бижоев. Переводи дальше. Что он там сказал?

Бижоев уже открыл рот, чтобы что-то сказать но из темноты вдруг донёсся другой голос. Хриплый, надорванный. Но знакомый.

— Шурави! Это я! Хватит стрелять!

Я замер. Вслушался.

— Я живой! Я у них!

Голос я узнал сразу. Этот хрип, эту манеру растягивать слова я хорошо запомнил. Это был седой душман по имени Абдул-Вахид. Тот самый дух, который был у американцев. Который говорил про Махди. Который видел моего брата.

— Хватит умирать! — продолжил он. — Давайте все уходить!

Глава 3

Голос седого стих, а тишина после него сделалась такой всеобъемлющей, будто все звуки в природе просто перестали существовать.

Я лежал за насыпью и чувствовал, как под ладонью, при каждом движении, шевелится мелкий щебень, как затекает шея от неудобного положения, как въедается в ноздри запах гари и горелого мяса.

Где-то там, в темноте, ждал седой душман. И его нужно было вернуть.

Рядом завозился Горохов. Я слышал его дыхание — нервное, злое, хрипловатое. Он буквально вибрировал от напряжения, как перетянутая стальная струна. Бижоев замер между нами так, будто хотел провалиться сквозь землю. Даже дышать, кажется, перестал.

Я принял решение. Спокойно, холодно. Так, как привык принимать всегда.

— Значит так, — сказал я негромко, но так, чтоб слышали все. — Вынуждаем их сдаться. Возвращаем пленных, остальных берём живьём. Компетентные службы сами разберутся, что с ними делать дальше.

Горохов дёрнулся. Повернул ко мне голову так резко, что у него в шее хрустнуло. Даже в темноте было видно, как округлились его глаза.

— Ты че, прапор? — зло проговорил он. — Они наших сожгли, а ты их — в плен⁈

Он ткнул пальцем в сторону кишлака. Рука у него дрожала — я видел это отчётливо, хотя свет от догорающего БТР падал сбоку, выхватывая только отдельные детали.

— Они не имеют права на жизнь, понял? Не имеют! — Горохов говорил, и с каждым словом голос его становился выше, громче, почти срывался. — Их убивать надо! Всех! Они нелюди! Твари последние, вот они кто!

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается тяжёлая, холодная злость. Злость на Горохова. На этого упрямого, злого, но по-своему честного дурака, который сейчас готов был всё поломать. И тем не менее я быстро взял себя в руки.

— Ты предлагаешь убить пленных? — спросил я спокойно. Даже слишком спокойно. Голос прозвучал ровно, будто мы о погоде говорили.

— А кто сказал, что мы их в плен возьмём? — Горохов подался ко мне всем корпусом, и я почувствовал его дыхание — горячее, с отдающим крепким табаком. — Мы их просто уничтожим. Там, в кишлаке. Зачистим — и всё. Кончай их жалеть, прапор!

— Нет, Дима, — я покачал головой. — Если задачу можно выполнить с минимальной затратой сил и средств, я выполню её с минимальной затратой сил и средств.

Горохов молчал. Но я чувствовал, как он хмурится. Слышал, как гневно сопит. Он смотрел куда-то в сторону, в темноту, и молчал. Но я понимал — он не видит ничего. Не может мыслить рационально. Лишь злость и жажда ярости застелила глаза старшему сержанту.

— Смотри, как будет, Дима, — я заговорил жёстко, чеканя каждое слово. — Они выходят без оружия. Сдаются. И мы их забираем.

Он дёрнул головой, будто от удара. Потом Горохов отвёл взгляд. Засопел, как разъярённый бык, но смолчал. Я услышал, как под его пальцами хрустнуло полимерное цевьё автомата — так он сильно его сжал. Я видел, как он борется сам с собой. Как внутри него что-то ломается.

— И точка, — добавил я жёстко. — Точка. Возражения не принимаются.

Он не ответил. Только сплюнул в сторону и отвернулся. Уставился в темноту.