Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 3)

Потом сзади, со стороны дороги, где остался Зайцев, ударил КПВТ.

Клещ даже вздрогнул от неожиданности — так близко и мощно прошил воздух этот знакомый, тяжёлый рёв. Трассеры огненной метлой прошлись по кишлаку, взметая пыль, щебень, высекая искры из камней. Все это взметнулось в воздух черной тучей, выделявшейся на фоне темно-синего наполнявшегося звездами неба.

А еще — тяжелый пулемет на миг подсветил нам врага своими трассерами. Во вспышках, в этом мельтешащем свете, я успел рассмотреть мечущиеся фигуры. Ни касок, ни бронежилетов, ни защитной формы — только длинные, светлые рубахи.

Да и выстроились они бестолково. Как я успел заметить — вдоль всей дороги, а не тесными группами, чтобы концентрировать огонь. В общем, стояли, кто как.

— Наши! — крикнул кто-то справа, кажется, Клещ. — Поддержали!

И правда, поддержали. Но очередь дал мой БТР. Зайцевский молчал.

Я полез за гарнитурой рации.

— Рубин-1, я Рубин-2! — прокричал я, когда приложил её ко рту и нажал тангетку. — Мы под огнём, почему нет прикрытия⁈

На фоне жуткого воя стрелкового боя даже помехи в динамиках услышать было непросто. Однако потом раздался голос Зайцева:

— Не кипятись, Рубин-2. Вижу врага. Неудобно стоят, суки. Захожу на позицию. Сейчас будет фейерверк.

Я не успел ответить. С другой стороны, с возвышенности, где закрепился Зайцев, подключился второй КПВТ. Вслед за ним снова заговорил и наш.

Перекрёстный огонь тяжёлых пулемётов вбивал духов в землю. Их стрельба сначала стала хаотичнее, потом они заметались, заорали. А спустя несколько мгновений вражеский огонь и вовсе стих.

Когда оба КПВТ отстреляли своими короткими, прицельными очередями, наступила почти полная тишина. Только треск догорающего БТР да шорох осыпающейся земли нарушали её.

Я лежал, чувствуя, как адреналин стучит в висках, как покалывает кончики пальцев, сжимающих цевьё автомата.

Горохов рядом завозился, перевернулся на бок.

— Заткнулись, — сказал он хрипло. И добавил матом — забористым, с чувством.

Я молчал. Слушал тишину. Ждал.

Минута прошла. Две. Ни выстрела, ни крика. Только ветер шумел где-то на узких улочках кишлака и в пустых окнах низких саклей.

— Чего они там? — спросил Горохов, приподнимаясь.

— Тихо, Дима, — ответил я. — Слушай.

— Может, рванём? — нетерпеливо сказал он, и в голосе его зазвенела привычная злоба. — Пока не очухались, зачистим кишлак, и всё.

Я покачал головой. Пальцы сами потянулись к рации.

— Рискованно заходить. Сейчас преимущество у нас. А пойдем в кишлак — тут же его потеряем. Там нас БТРы не прикроют.

Горохов хмыкнул, но спорить не стал. Только автомат перехватил поудобнее и снова уставился в темноту. Я видел, как он буквально дрожит от боевого возбуждения, готовый в любой момент сорваться с места. Но пока держал себя в руках. Молодец. Учится.

Приказа зачищать не было. То, что я хотел, — узнал. Вероятно, пленные живы. Если, конечно, БТРы не накрыли и их пулеметами, то будет шанс их вытащить. Но тут нужно подойти хитро. На той стороне парни неопытные. Если показать им, что они загнаны в угол, могут сами сдаться.

Я украдкой поморщился.

Мда… Тишина после стрельбы всегда хуже самой стрельбы. В ушах звенит так, будто кто-то запустил туда сверчка, и эта падла залезла куда-то глубоко в мозг и мешает остальным звукам туда пробиться. Привычно, но неприятно.

— Чего ждём, Саня? — хрипловато спросил Горохов. — Они наших сожгли. Вон, Качалов дымится до сих пор. Чего мы тут сидим, как мыши под веником?

— А ты не сиди, — тихо сказал я. — Бери ночник и наблюдай.

Горохов пару мгновений помолчал. Потом негромко проговорил:

— Чего? Зачем наблюдать? Если ты сам говоришь, что там лохи сидят, так мы их быстро…

— Наблюдай, — я даже не повернул головы. Смотрел туда, где в темноте угадывались развалины кишлака. Глаза уже привыкли, различали отдельные силуэты — обломки стен, кривые стволы каких-то деревьев, груды камней.

— Нужно понять, где они. Не пытаются ли выйти.

— Так тем более, чего сидеть⁈ Пойдем, сами выбьем, — сказал он, но к ночному прицелу в подсумке потянулся. — Аккуратненько. Не спеша.

— Отчаянный ты, да не там, — проговорил я. — Выполняй приказ.

— Прапор, идти надо, — упирался он. — Зачищать…

— Пойдем туда, — сказал я негромко. — А они по развалинам рассредоточатся, и будем мы их до утра выкуривать. Сколько своих положим?

Горохов засопел. Я кожей чувствовал, как он злится. Как нервно шевелится, вглядываясь в темноту. И все же он поднял ночник. Поднес его к глазам.

— Сидят, — проговорил он. — Кажется, спорят о чем-то.

— Боятся они, — добавил я. — Как крысы в норе. Ты посмотри, у них ни брони, ни пулемётов. Гранат тоже скорее всего нету. Но просто заходить нельзя. Тут нужно действовать умней.

— Да? А по-моему их надо брать. — Горохов опустил прицел, мотнул головой в сторону кишлака. — Слышишь? Орут что-то. Видать, паникуют.

Я прислушался. Оттуда действительно доносились какие-то выкрики — гортанные, злые, но в них не было уверенности. Так орут, когда страшно.

— Жить хотят, — ответил я. — Нам спешить некуда. Давай их еще попугаем. Идея есть.

Горохов недовольно засопел.

— Рубин-2, Рубину-1, — я поднес гарнитуру к губам. Голос в наушнике отдался гулко. — На связь.

— Рубин-1 на связи, — через пару мгновений отозвался Зайцев. — Что там у вас? Пленных нашли? Прием.

— Позже, Рубин-1, — покачал головой я. — Скажи, наблюдаешь выходы из кишлака? Прием.

— Секунду. Сейчас гляну. Жди.

Секунд на десять рация затихла. Время потянулось, как густой деготь.

— Рубин-2, на связь, — отозвался наконец Зайцев.

— Слушаю тебя, Рубин-1.

— Наблюдаю два выхода из кишлака. Южный, к дороге. Его контролирует ваша машина. Есть еще северный. Ведет в степь. Как поняли? Прием.

— Понял хорошо, — кивнул я. — Можете его прострелить? Прием.

— Прострелить? — Горохов глянул на меня. Его глаза белыми пятнами сверкнули в темноте. — На кой черт?

Я проигнорировал его слова, вслушиваясь в статику рации.

— Рубин-2, — ответил Зайцев. Сквозь помехи я расслышал в его голосе удивление. — Правильно я понял? Просишь открыть огонь по северному выходу из кишлака? Так? Прием.

— Так точно, Рубин-1, — я ухмыльнулся, глядя на Горохова. Даже в темноте я видел, как от удивления вытянулось его ширококостное лицо. — Вжарь прям по дороге. Да так, хорошенько. Чтоб все в округе видели. Прием.

— Понял тебя, Рубин-2, — в голосе Зайцева все еще чувствовалось сомнение. — Тогда ждите. Сейчас все будет.

Я ждал. Секунд через десять знакомый, тяжёлый рёв КПВТ разорвал тишину. Очереди шарами трассеров прошили темноту над кишлаком, пули упали где-то вдали, за кишлаком. И в этом грохоте, в этих огненных шарах, мелькнувших в небе, было что-то почти торжественное.

— И на кой ляд нам этот салют? — раздраженно глянул на меня Горохов.

— Тихо. Посмотрим, что сделают дальше, — проговорил я.

Душманы не заставили себя долго ждать. Не успело отгреметь эхо выстрелов, как из темноты донёсся крик.

— Не стреляй, шурави! Стой! — голос молодой, срывающийся, с таким акцентом, что слова едва угадывались. — Не надо стреляй!

Лицо Горохова, казалось, вытянулось еще сильнее.

— Ты… — начал он, но осекся от удивления.