Артём Март – Позывной: "Дагдар" (страница 5)
Я повернулся к Бижоеву.
— Переводи, — сказал я. — Скажи этому Юнусу: либо они выходят с поднятыми руками, отдают пленных и сдаются, либо через пять минут мы причешем кишлак из КПВТ. Выбирать им.
Бижоев сглотнул. Кадык его дёрнулся. Он приподнял голову и прокричал отрывистые, немного гортанно звучавшие слова в темноту. С той стороны поначалу нам ответили тишиной. Потом зазвучали приглушённые расстоянием голоса. Что-то спорили.
Я потянулся к рации. Нажал тангенту.
— Рубин-1, я дал им пять минут. Если не сдадутся — работаем по кишлаку из крупного калибра. Как поняли? Приём.
— Поняли хорошо, — отозвался Зайцев. Потом замолчал, однако в рации тихо шумела тишина. Это значило, что кнопки он не отпустил. Замкомвзвода будто бы засомневался. Спустя пару мгновений спросил: — Рубин-2, думаешь, выйдут? Приём.
— Выйдут, — сказал я в гарнитуру.
В наушнике зашипело, потом голос Зайцева — спокойный, деловитый — ответил мне с каким-то облегчением:
— Понял, Рубин-2. Если что, мы наготове.
Я убрал рацию и снова уставился в темноту. Пять минут. Триста секунд. И каждая тянулась как вечность.
Его голова гудела. Но не от ранения или контузии. Она гудела от того, что навалилось на его неокрепшие плечи. От криков, от стрельбы, от этого проклятого грохота, который до сих пор стоял в ушах, даже когда пулемёты шурави замолчали.
Юнус сидел на корточках, прислонившись спиной к шершавой глине дувала, и смотрел на свои руки. Пальцы дрожали. Он сжал их в кулак — дрожь только усилилась, перетекла в запястья, в локти. Пришлось упереться кулаками в колени, чтобы унять эту проклятую слабость.
От БТР, который догорал на дороге, тянуло гарью. Запах въедался в ноздри, смешивался с потом и страхом, которым пропахла вся эта тесная ниша между стен. Юнус покосился на своих.
Рашид сидел у противоположной стены, поджав под себя ноги, и смотрел в землю. Он не шевелился. Только пальцы правой руки, лежащие на ремне автомата, нервно перебирали, постукивали по жёсткой ткани подушечками.
Фархад пристроился рядом с ним, вжавшись в стену так, будто та могла защитить его от любой напасти на свете. Молодой, почти мальчишка, он смотрел куда-то в одну точку, и губы его беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли просто нервный тик. Руки он засунул под мышки. Возможно, пытался согреть. А может, они просто дрожали ровно так же, как и у самого Юнуса.
Остальные жались кто где. Двое раненых лежали под стеной ближайшей сакли — один стонал сквозь зубы, другой просто молчал, закрыв глаза, и только хриплое дыхание выдавало, что он ещё жив. Ещё трое здоровых сидели у проёма, где раньше в дувале была дверь. У них тоже тряслись руки. Юнус видел это по тому, как они сжимали автоматы — слишком крепко, судорожно.
Пятерых уже не было. Они остались лежать где-то под дувалами, когда замолчали крупнокалиберные пулемёты русских.
— Сколько их там? — спросил вдруг Фархад. Голос его прозвучал как-то сипловато, словно принадлежал старику. — Шурави? Много?
Юнус не ответил. Он не знал. Он вообще ничего не знал. Только что они сидели в засаде, ждали, когда мимо пройдёт советская колонна бронемашин. А потом начался ад.
Сперва Юнус хотел просто пропустить шурави. Но когда заметил, что они спешились и двинулись вдоль дороги — не удержался. Отдал приказ напасть. Он не думал, что им так крепко ответят. Не думал, что орудия бронемашин могут оказаться настолько смертоносными. Он вообще никогда в жизни не видел, как работают их тяжёлые пулемёты.
Юнус рассчитывал на быстрый, смертоносный удар и отход. Но всё сложилось иначе. Так, как он и представить себе не мог.
— Много, — ответил за него Рашид. Голос у него был глухой, усталый. — Их много. И у них пулемёты. Тяжёлые.
— Я слышал, — Фархад облизал пересохшие губы. — Как они… как они нам что-то орали.
— Заткнись, — бросил Юнус. Он не хотел говорить так резко, но слово вырвалось само. Фархад вздрогнул, вжал голову в плечи и замолчал.
Тишина снова навалилась на них. Снаружи было тихо. Пулемёты молчали. Только ветер шуршал где-то в развалинах да потрескивал догорающий БТР.
— Они не стреляют, — сказал кто-то из сидящих у входа. — Может, ушли?
— Не ушли, — отозвался Рашид, не поднимая головы. — Они ждут.
Юнус хотел возразить, но в этот момент со стороны дороги донёсся голос. Громкий, злой, стальной. Говорили по-русски, и слова разобрать было нельзя.
Фархад дёрнулся, чуть не вскочил.
— Тихо, — Рашид положил руку ему на плечо. — Сиди.
Юнус прижался к дувалу. Приник ухом к бойнице. Сквозь неё был виден кусок дороги, освещённый пламенем. Там шевелились тени.
— Чего они хотят? — спросил Рашид. — Ты понимаешь, Юнус?
— Ты слышал их переводчика, — ответил тот всё так же зло. — Они хотят, чтобы мы вышли. И отдали пленных.
Потом Юнус сплюнул под ноги. Во рту пересохло так, что слюны почти не было, только горькая, вязкая сухость.
— Шакалы, — прошипел он. — Они нас перестреляют, как только мы высунемся.
Рашид поднял голову. В темноте его глаза блеснули устало и тяжело.
— А если не выйдем? Что тогда?
Юнус не ответил. Он знал, что будет. Пулемёты снова заговорят, и на этот раз они не просто попугают. Они будут бить на поражение.
Из-за дувала снова донёсся голос. Теперь говорили на дари. Чисто, правильно, как говорят городские.
— Юнус! — кричал голос. — Слушай, что говорит командир!
Юнус вцепился пальцами в край бойницы. Глина крошилась под ногтями.
— Если вы выйдете с поднятыми руками и отдадите пленных, никто вас не тронет! — продолжал голос. — Командир даёт слово! Если не выйдете — через пять минут пулемёты начнут стрелять по кишлаку! Выбирайте!
Переводчик замолчал. Тишина снова стала давить, как каменная плита.
Юнус обернулся к своим. Они смотрели на него. Все. И в этих взглядах он не увидел того, что хотел увидеть. Не было в них решимости. Не было готовности умереть. Был только страх.
— Они лгут, — сказал Юнус. Голос его прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Ты же знаешь, Рашид. Шурави всегда лгут. Они скажут: выходите, а сами…
— Я знаю, — перебил Рашид. — Я знаю, что они могут соврать. И я знаю, что они могут сказать правду. Но я знаю точно и ещё одно, Юнус.
Он поднялся. Медленно, с трудом разгибая затёкшие ноги. Подошёл ближе.
— Мы потеряли пятерых, — проговорил Рашид. — Ещё двое ранены. Если мы не отдадим пленных, они убьют всех. Ты хочешь, чтобы мы все здесь умерли?
Юнус смотрел на него не отрываясь. На этого простого сына мельника, который никогда не был воином, который пошёл за ним, потому что верил. Верил, что они смогут прогнать шурави. А теперь…
— Мы моджахеды, — сказал Юнус. Голос его дрогнул. — Для нас умереть в бою — честь. Аллах ждёт нас.
Рашид покачал головой. Медленно, устало.
— Юнус, посмотри на нас. — Он обвёл рукой сидящих. — Я не моджахед. Я — сын мельника. Фархад — сын кузнеца. Вон там сидит Ахмад — он пастух. Мы пошли за тобой, потому что думали, что в силах драться с шурави. Что сможем уйти в горы. Что когда-нибудь присоединимся к джихаду. Но сегодня…
Он замолчал. Сглотнул. Кадык его дёрнулся.
— Сегодня мы поняли, что мы не воины, Юнус. Мы не умеем воевать. И умирать мы не хотим.
Фархад вдруг заговорил. Быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что его остановят:
— Он прав, Юнус! Я не хочу умирать! У меня мать, сёстры… Если я не вернусь, кто о них позаботится? Кто? Эти шурави? Они уйдут когда-нибудь, а мы останемся… Если останемся…
Он не договорил. Уткнулся лицом в колени и затрясся в порыве плача.
Юнус смотрел на них и чувствовал, как внутри что-то обрывается. То, что держало его последние дни, последние часы — злость, ненависть, желание доказать, что он чего-то стоит, — всё это таяло, утекало сквозь пальцы, как вода.
— Вы трусы, — сказал он тихо. Без злости. Просто констатировал, как очевидный факт.
— Может быть, — Рашид кивнул. — Но трусы, которые ещё могут выжить. А ты храбрец, который умрёт, если не отступится. Но умрёшь ты не один — всех нас за собой потащишь.
Юнус хотел ответить, но в этот момент из темноты, где лежали пленные, раздался голос. Хриплый, надорванный, но твёрдый.
— Послушай своих людей, Юнус.
Все обернулись. Старый душман с седой бородой — тот самый, которого они схватили, когда тот выбрался из горящего БТРа русских, — пошевелился, сидя у стены. Лицо его было бледным и в темноте казалось лицом мертвеца. Грязным, в каких-то тёмных разводах то ли грязи, то ли запёкшейся крови. Глаза лихорадочно блестели.
— Ты кто такой, чтобы учить меня? — огрызнулся Юнус. — Заткнись, чужак!
— Я тот, кто уже видел смерть, — ответил старик спокойно. — Я долго на этой войне. Я видел, как умирают враги. И я видел, как умирают мои люди. Ты молод. Тебе не нужно умирать здесь, в этой дыре, из-за гордости.