Артём Головин – Секретики (страница 3)

Я не статист точно, но и не человек. Я — что-то другое. Я — за пределами этого всего.

А всё вокруг — не более чем искусная иллюзия. Эти «лица» рядом — просто маски, надетые на публику. И да, практически каждый делает то же самое, переступая порог дома. В итоге мы живём в мире подделок: никто никого не знает по-настоящему. Да и себя-то человечек не знает — тонет в собственных страхах и комплексах, как в болоте.

Мне очень давно стало очевидно: я не принадлежу этому миру — ни его «людям». Я мог бы попытаться быть «нормальным», но тьма во мне сильнее. Тьма породила меня. Мог бы я быть другим? Вероятно. Если бы в моей жизни была любовь, если бы всё было легко…

Если бы судьба тогда, в детстве, выбрала для меня иной путь. Всё могло сложиться иначе.

Но она не выбрала. И «если бы» — лишь пустые слова.

Я многое помню из своего детского возраста. И то, что я помню, большинство предпочло бы стереть из памяти — как кошмарный сон.

В моей жизни тьма не была случайностью, она была закономерностью. Наверное, я действительно был рождён, чтобы сеять хаос и смерть — после такого резюме даже дьявол бы сказал: «Ну ок, ты победил».

У меня просто не осталось выбора: можно было притворяться «нормальным» и исчезнуть или принять свою природу.

Я выбрал честность перед самим собой.

Глава 1

Москва

Ноябрь 2015 год

— … Этот день полон солнца. Перед глазами — река: вода несётся стремительным потоком, а напротив — высокий берег, густо укрытый сочной зеленой травой. Я замираю у кромки песчаного пляжа. Песок белый, раскалённый, податливо проседает под ступнями. Я смотрю на свои ноги и на то, как песчинки проскальзывает сквозь мои пальцы.

В песке — маленькие рыбные чешуйки; на солнце они вспыхивают, как золотые блёстки. Полуденное солнце нещадно жжёт кожу на плечах и макушке, но лучи приносят спокойствие и безмятежность.

«Сыночек…» — зовёт нежный женский голос. — «Солнышко, иди к маме, не стой у воды».

И я мчусь на её зов, переполненный радостью. Она подхватывает меня, кружит в объятиях, прижимает к себе — и я вдыхаю её запах: неуловимо цветочный, такой родной. Мы смеёмся, и в этот миг мне кажется, что я счастливее всех на свете.

На песке — полосатый плед, на нём — термос, бутерброды с колбасой и сыром. Играет радио на батарейках. Я не понимаю, что за песня звучит, слова мне ещё незнакомы, но мелодия врезалась в память.

Я вижу, как из реки, рассекая сверкающие брызги, бежит высокий, загорелый мужчина. Но мне не страшно — это же папа. Он приближается, весело разбрызгивая воду и я, заливаясь смехом, увёртываюсь и бросаюсь прочь.

А потом мы с папой копаем ямку, куда я кладу яркий жёлтый цветок с камешками. Сверху мы накрываем эту композицию стёклышком и засыпаем песком. Папа сдувает песок со стекла, и я смотрю в маленькое окошко. Это — наш с ним секретик. Наш подземный мирок.

«Дети! Идите кушать!» — снова зовёт она, и я верчу головой по сторонам, пытаясь понять, где эти дети. Кого она имеет введу? Ведь я единственный и любимый сын…

…и затем я просыпаюсь.

— Каждый раз, когда твоя мама зовёт к столу?

— Да, каждый раз.

На против меня — сухопарый высокий молодой мужик в свитере с оленями. На его плечи накинут белый халат. На носу — аккуратненькие тоненькие очки, светлые волосы взъерошены.

Мы — в ординаторской у кофемашины. Оба — с пластиковыми стаканчиками, в которых плещется остывший напиток. Его зовут — Митя. Если официально — Вихрин Дмитрий Евгеньевич, врач — психиатр. Работает в отделении реанимации и интенсивной терапии. Если у кого–то «протечёт котелок» (коморбидные состояния, острые психозы на фоне соматических болезней) он тут же прибежит на помощь.

Митя слушает с таким видом, как будто я ему пересказываю квантовую механику на языке Майя. Мы дружим с мединститута и у нас сложился своеобразный ритуал: я рассказываю сны, а он разбирает их с позиции «профессионала».

— Яркий солнечный день — символы жизненной энергии. Мама, её голос и объятия — воплощение безусловной любви, защищённости и базового доверия к миру. Папа, игра у воды — образ отцовской заботы и радости, принятия ребёнка через совместную игру. Это всё подчёркивает целостность семейной картины, — умничает друг.

На мгновение он замолкает и отхлебывает из стаканчика напиток.

— Повторяющиеся сны — сигнал: психика «зациклилась», пытаясь вернуть чувство безопасности. Это так?

— Ты мне скажи, ты же психиатр, — забавляюсь я.

— Ну твой вопрос про «других детей» вскрывает важный паттерн: ты дистанцируешься от идиллии, типа это не для тебя.

— Как интересно!

— Ты как бы подсознательно сомневаешься, что тебя «достаточно» для семьи.

— Проще говоря, ты толкуешь о том, что я пытаюсь вернуться в то время — ради равновесия? — поддел я друга.

— Это ты сказал… Похоже на правду? — Митя сосредоточенно протирает очки.

Скорее делю себя на «того счастливого ребёнка из сна» и «нынешнего взрослого», который уже не чувствует себя частью никакой семьи.

— Блин, сегодня столько историй заполнить нужно. Рехнусь. — Митя испускает глубокий и трагический вздох, как герой античной драмы, раздавленный бременем судьбы.

— Эпикризы, направления — вот и всё стихотворение.

— И всё–таки, Макс, а ты когда ни будь чувствовал себя «лишним» в семье?

— Никогда. — с непринуждённой лёгкостью солгал я.

Друг смотрит мне в глаза, улыбается и пытается разгадать, как сложную головоломку. Но даже не представляет, сколько слоёв нужно пройти, чтобы добраться до сути. Каждый мой жест, каждое слово — как маска, идеально подогнанная под ситуацию. Он думает, что видит меня, но видит лишь отражение, которое я позволяю увидеть. Он ищет логику, причинно-следственные связи, пытается выстроить портрет на основе наблюдений. Но я — лабиринт без выхода, Митя может бродить по моим коридорам, но никогда не найдёт центр.

Ты никогда не узнаешь, кто я, потому что я и сам не до конца знаю это…

— А сон говорит об обратном…, — друг продолжает развивать тему, как будто слышит мои мысли.

Я задумчиво смотрю в окно. Небо сегодня серое и мрачное. Митя бы сказал, что меня терзает меланхолия. Не совсем верное определение. Такая погода раньше придавала мне энергии и сил. Я любил угрюмые зимние метели ровно так же, как и майскую грозу, когда всё громыхало и разверзалось.

Но не сегодня. И дело не в банальной сонливости — я не просто хотел спать. Кажется, я достиг той легендарной стадии выгорания, которую в умных статьях описывают красивыми фразами вроде «эмоциональное истощение» (а в жизни это просто «всё заебало»). Сегодня сила иссякла окончательно. Батарейка показала «0%».

Эти все разговоры не для исцеления — мне нужно понять, насколько тонко я скроен, чтобы никогда не попадаться. А он не понимает — и не поймёт — кто я и что мной движет. Митя не поможет осмыслить мои желания, увидеть в них не аномалию, а закономерность. Он застрял в своём примитивном фрейдизме и копошится в прошлом. Ему не под силу разглядеть моё Чудовище, и он не сможет дать пищу для настоящих размышлений.

— Слышал, сегодня утром А321 «Когалымавиа» разбился?

— Угу.

— Предыдущая крупная катастрофа была в 2008 году, вроде. Тогда в Перми разбился Boeing 737–500 авиакомпании «Аэрофлот Норд», выполнявший рейс из Москвы.

— 7 лет… — мой голос прозвучал нарочито грустно.

— Жесть. Я изучал статистику. На самолётах поэтому и не летаю. — Митя театрально закатил глаза — с таким усердием, что его лицо вытянулось ещё сильнее. Так он выражал всю глубину своего скепсиса.

— Не ты ли мне говорил, что нужно бороться со своими страхами? Вот сел бы на самолёт и полетел на Кубу, например!

— Ага, и по пути помер бы от панических атак.

Я сделал ещё глоток кофе, медленно поставил стаканчик на стол и смерил его взглядом.

— Хм. Ты точно психиатр? Что–то у тебя слишком много «индивидуальных психологических особенностей».

Друг на мгновение замер, потом рассмеялся, но я видел — за этим он пытается скрыть укол самолюбия.

— Пошути ещё, что у психиатра должен быть свой психиатр.

— А разве не так?

— Ладно, шутник, — сказал он уже серьёзнее. — Видишь ли, когда каждый день имеешь дело с чужими «тараканами», свои начинают казаться симпатичными. Это просто моя изюминка.

— О, великий и ужасный повелитель нейронов! — я изобразил реверанс. — О мудрейший диагност душ и сортировщик диагнозов! Простите, не до оценил вашего всевидящего ока психодиагностики!

Он нахмурился, но не обиделся — знал, что я не со зла.

— Так. Мне пора приступать к прямым обязанностям. — засуетился Митя. Поправил халат и потёр руки.

— Точно. Тоже пойду домой собираться. Отдохнуть хочу.

«Может пожелать тебе хорошей смены и спокойной ночи?» — в голове промелькнула ехидная мысль.