Артём Головин – Секретики. Часть первая (страница 4)

— Максим Игоревич, вы уже операционную проверили?

В дверном проёме палаты возникает женский силуэт. В весёлом взгляде медсестры—анестезиста, читается невысказанное желание — и мне всё предельно ясно.

— Собираюсь. После того, как закончу обход.

Она выглядит обычно: полноватая, в слегка помятом халате, тёмные волосы собраны в небрежный хвостик — не то, чтобы стильно, но как-то по-домашнему. Но вот глаза… Они выбиваются из этой будничной картины — всегда меня цепляют. В них — ни тени усталости, ни намёка на рутину, которой пропитаны коридоры больницы. Интересно, сколько ещё времени пройдет прежде, чем глаза перестанут «гореть» работой?

Она предлагает пойти со мной на обход — формально, конечно, «помочь». Но я-то вижу, как её взгляд на долю секунды задерживается на мне, как губы трогает едва заметная улыбка. Медики такие медики: под маской профессионализма — те же человеческие слабости, те же игры и желания. Только здесь, всё это приобретает особый, чуть более острый оттенок.

И вот мы уже шагаем по коридору. Дверь операционной мягко щёлкает, отсекая нас от остального мира. В полумраке она прижимается ко мне всем телом, её дыхание обжигает шею.

— Я думала о тебе … — шепчет прерывисто. — Если ты сегодня не уделишь мне внимание, я сойду с ума от напряжения.

Её руки на моей груди, а в голосе — смесь мольбы и упрёка.

— Ну не в операционной же… — возражаю я, закатывая глаза. — Здесь не место для личных дел. Ты это знаешь, я это знаю.

— Пошли к тебе.

— Сначала работа. Потом — остальное. И у меня ещё два отчёта и один умирающий, которого надо спасти до полуночи. Приоритеты, понимаешь?

Она смеется, думает, что это шутка.

Мы, согласно инструкции, проверяем всё, что положено: операционный стол, наркозно—дыхательную аппаратуру, работу светильников и бактерицидных облучателей. Позже приступаем к проверке инструментов и материалов (от этого зависит безопасность пациентов и бесперебойность работы).

Она оглядывается по сторонам с видом заговорщицы. Ей не терпится остаться наедине. Выполнив проверку, отправляемся в ординаторскую. Обычно на смене я всегда «на ногах» — некогда сидеть в кабинете. Хирурги работают по сменам: дневные врачи уже ушли домой. И сегодня я один на отделение. Но для неё у меня есть двадцать минут.

Дверь ординаторской запирается на ключ. Уверен, весь коллектив давно сложил два плюс два: конечно, мы с ней «работаем сверхурочно». Но все делают вид, что ничего не замечают — святая корпоративная этика. Меня это не колышет: я вольный человек. А вот у неё — семья и дети. Но это её проблемы.

Я не тщеславен — просто знаю себе цену.

Она очарована мной и ей очень тяжело сопротивляться. Как и многим другим. Я давно заметил: женщины реагируют мгновенно, мужчины — с задержкой, но тоже поддаются. Они чувствуют, что перед ними хищник, и это влечёт их сильнее любых доводов разума. Они как кролики перед удавом — моя аура завораживает и парализует.

К тому же любой коллектив — это коллектив сплетников: все всё про всех знают до «мельчайших подробностей». А у меня репутация человека, который… скажем так, знает толк в удовольствиях. Желание проверить слухи у некоторых — становится почти непреодолимым.

— Включи радио.

Она щёлкает переключателем. Из колонок тихо играет Take On Me группы A-ha. Идеально.

— Максим… — шепчет она, разворачивается ко мне спиной и плавно наклоняется вперёд. Перед глазами — её мягкий и большой зад. Задираю её халат, стягиваю трусы. Готовиться не нужно — я всегда готов. Секс для меня — просто инструмент власти.

— В верхнем ящике посмотри. — говорю тихо.

Она понимает, о чем идёт речь. Тянется к ящику, нащупывает ручку, открывает — и вот уже в руке пачка презервативов.

Я приближаюсь вплотную, придвигаюсь к ней сзади и одним движением проникаю внутрь. Она вскрикивает, тут же расслабляясь, одной рукой опираюсь на стол, удерживая равновесие. Громко стонет.

— Ты со мной? — спрашивает она. — Ты сегодня такой… отстраненный.

Так и есть: мои мысли, где-то далеко, не здесь, но тело продолжает двигаться само по себе.

Что происходит?

Эта пациентка из второй… где граница между врачебной настороженностью и чем-то… личным? Я ненавижу эти моменты. Ненавижу, когда профессиональная дистанция даёт трещину. Когда пациент перестаёт быть случаем и становится человеком — живым или притягательным. Как сегодня.

Но оргазм партнёрши — дело принципа. И я стараюсь, прислушиваюсь к её дыханию, наблюдаю за движениями. Важно выбрать правильный угол проникновения. В конце концов — волшебной кнопки для кульминации не существует. А точка G — это просто чувствительная к стимуляции зона на передней стенке влагалища. И вообще женский оргазм — штука тонкая, почти неуловимая. Нельзя дать ей понять, что она перестала меня интересовать.

Чувствую, что сам сегодня не доберусь до финиша.

Что—то новенькое.

Мне нравится заниматься сексом, и, на мой взгляд, я делаю это качественнее, чем большинство мужчин. И это не пиздёж про то, как она со мной «кончила 15 раз». Вот это как раз из области фантастики. Мультиоргазм может испытывать только свинья. Да, женщины могут испытывать множественный оргазм, но это такая редкость. Это сравнимо с легендой о Лох-несском чудовище: все о нём слышали, но никто не видел.

Здоровая женщина с компетентным партнёром способна достичь оргазма в пределах десяти минут. При высокой степени возбуждения — и за две. А весь этот драматический спектакль с воплями и извиванием — банальная имитация.

Я хорошо разбираюсь в базовых вещах и, если вам «закрывают доступ» — поздравляю, вы только что получили честный feedback. Вы: а) некомпетентны; б) предсказуемы; в) откровенно примитивны в постели. Её отказ раздеваться — это не игра, а трезвая оценка: зачем ей быть вашей «третьей рукой», если всё заканчивается через шестьдесят секунд предсказуемым финалом?

Секс — это не гонка, а диалог.

Что меня реально забавляет, так это тотальная имитация вокруг. В интернете — «счастливая жизнь», в спальне — «ошеломительные оргазмы», в разговорах — «глубокая любовь». Всё — декорация.

Я же предпочитаю честность.

Поэтому, когда они после первого движения начинает визжать как в дешёвом порно, я останавливаю спектакль и говорю: «Не играй со мной».

И предлагаю сделать так, чтобы им действительно было хорошо. Поначалу они теряются, иногда пытаются уйти. Но многие остаются — и впервые узнают, что такое настоящий оргазм. Не с первого раза открывается тайна — как пел Лагутенко. Да, не всегда и не с каждой, но с большинством — получается.

С этой медсестрой — не сразу получилось, но я хорошо изучил её и знаю, чего ей хочется и как доставить ей удовольствие. Она тем временем задает быстрый темп, подаваясь на встречу моим движениям и уже близка к разрядке.

Да что со мной сегодня? Мне нужен допинг.

Многие женщины ужаснулись бы, узнав, о чём фантазируют их благоверные тайком от них. Но фантазии не криминал — просто скука и тяга к запретному. Разница в одном: зрелый человек умеет отделять фантазии от реальности.

Я закрыл глаза.

В темноте моего сознания лежала — она, девочка из прошлого. Сверху на ней светлая рубашка, снизу она обнажённая. Чёрные волосы спутались, разметались по спине. Ноги широко раздвинуты. Ногти, покрытые нежным розовым лаком, кричат о чистоте и хрупкости. Я касаюсь её прозрачной кожи: мягкой, как бархат, и тёплой, почти горячей. Она всё ещё ждёт, что кто-то придёт и остановит то, что я собираюсь сделать с ней. Но никто не придёт.

Финишировали вместе.

Медсестра осталась довольна, впрочем, как всегда. Быстро привела себя в порядок и вышла из ординаторской. Кабинет опустел. Пора приступать к своим прямым обязанностям. В коридоре — тишина. На часах — около одиннадцати.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как воздух наполняет лёгкие. Выдохнул — медленно и размеренно, отгоняя лишние мысли. Поправил халат, провёл рукой по лицу, стряхивая остатки усталости. Всё. Готов.

А пациентка из второй палаты не выходит у меня из головы.

Спустя некоторое время я снова зашёл к ней. Она уже мирно спала. В полумраке палаты её лицо казалось восковым — бледным, лишённым румянца. Чёрные волосы были собраны в косу, но несколько прядей выбились и упали на лицо, частично скрывая его черты. Выражение оставалось спокойным, почти застывшим, но под веками заметно двигались глаза — признак того, что сон её яркий и глубокий.

Постоял, наблюдая, затем вернулся в кабинет и ещё раз внимательно изучил её историю болезни. Всё по стандарту, никаких отклонений… Но что-то не давало покоя. Что именно зацепило — не мог понять.

Ночь была спокойная и мы работали в штатном режиме. В районе пяти утра — решил выпить чашечку кофе. Зашёл в ординаторскую, налил напиток, сел за ноутбук и в поисковой строке набрал: «Тюльпан». С чего вдруг?

Прочитал первое, что выдал поисковик: «Тюльпаны имеют глубокое символическое значение. В персидской мифологии тюльпан считаются символом рая на земле. В Голландии тюльпан считается символом роскоши. А в Турции — вечной страсти и любви…»

Тюльпан.

Кто-то утверждал, что любовь и страсть — самые сильные чувства, доступные человеку. Я бы с этим поспорил. На мой взгляд, подлинную мощь имеет лишь страх — он затмевает всё остальное.

— Это ты? — пробормотал я в пустоту.