Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 69)

Г- активист теневой жизни, член клана блатных, имел целью расправиться с воспитателями, призывал к бунту и побегу. Воспитанники полностью признали свою вину".

Всех накрыли. Я так боялся наказухи, что в нервотрепке вскрыл себе вены. Лучше уж сдохнуть, чем переносить издевательства, изолятор, избиение, допросы. Помереть мне не дали. Появилась сестра, остановила кровь и перевязала. Потом начались нечеловеческие пытки. Чтобы развязать нам язык, они приказывали солдатиком прыгать с нар, били по пяткам, чтобы следов не было. Мало кто мог это выдержать. Я снова решил покончить с собой, лишь бы не попасть на допросы. Разорвал на куски пижаму и повесился на решетке. Меня сняли и ремнями привязали к нарам. Я как-то освободился от ремней и двинул наступающего на меня охранника по голове крышкой от параши. Сразу набежали клавиши, начали материть меня, бить, пока я весь не опух. Потом они вставили мне между пальцами ног куски газеты и подожгли.

В Т. приехала моя мать. Поговорить наедине нам не дали. Поставили клавиша, чтобы подслушивал. Тогда я и Показал матери обожженные ноги. И в ее глазах я увидел жалость и боль.

— Что они с тобой сделали, что они с тобой сделали? — плакала она.

Она вся кипела от негодования. Клавиш подошел к нам и заявил, что это я сам себе сделал. Мать не выдержала и взорвалась: "А что вы тут сидите? Что вы нас подслушиваете? Мой сын что, уголовник, что ли? Убил кого-нибудь или изнасиловал?"

— А вы потише, а то прекращу свидание, — буркнул клавиш и схватил меня за шиворот.

— Я и так уже все поняла, — кричала мать. — Я этого так не оставлю!

На этом свидание закончилось. Мать долго добивалась моего освобождения, но в колонии и слышать об этом не хотели. Она пошла к адвокату, подала в суд, обвинила колонию в издевательствах. В конце концов ей удалось вытащить меня из этого ада.

Характеристика Здислава Ш. из колонии в Т.: "Воспитанник пребывание свое в колонии описывает необъективно. Гордится плохими поступками. В сложных эмоциональных ситуациях склонен к агрессивным действиям. Не контролирует свое поведение в моменты гнева и опасности. По любому поводу впадает в состояние эйфории или депрессии. Протест выражает в демонстративной и опасной форме нанесения себе увечий. Окружил себя самыми аморальными воспитанниками. Критиковал режим в колонии, принимал участие в подготовке коллективного бунта. После дисциплинарных взысканий подросток включился в теневую жизнь колонии. С увлечением занимался спортом, однако вследствие склочного характера часто инициировал конфликты и отрицательно влиял на атмосферу в спортивной команде. Работу выполнял добросовестно только под контролем. Искал личных связей с сотрудниками колонии для того, чтобы получить для себя поблажки. Делал это с большим умением и хитростью".

Из исправилки я вышел вместе с матерью через главный вход. Оглянулся и плюнул. В городе мы встретили воспитателя, который бил меня, клавиша, который подбросил мне бритву, а потом бил меня за нее. Я думал, что убью его.

Мы с матерью зашли в костел.

Приехали домой и пошли к врачу на освидетельствование. Потом мы эти документы послали в воеводский суд в Б.

Кроме заявления, я привел имена свидетелей, бывших воспитанников из Т" которые могли дать показания и подтвердить то, что творилось в колонии. Но справедливости я не добился. Из суда пришла бумага с сообщением, что это я сам поджег себе пальцы на ногах. Поверили не мне, а воспитателям. Со злости я порвал ответ, чтобы навсегда забыть об этом страшном мире. Но воспоминания возвращаются как бумеранг. И как ты этого ни жаждешь, а забыть все-таки невозможно. Старые раны и давняя боль терзают сильнее новых страданий.

Вот уже три года как я на свободе, мне уже исполнилось 20 лет. Я, верно, сильно изменился. Три года тому назад я поклялся, что никогда больше не попаду в тюрягу, что буду беречься и буду осторожным. Не поддамся на провокации ни гитам, ни милиции. Ну и не попался пока, не пришил себе параграф. А это было трудно. Чертовски трудно.

Проведешь несколько лет в исправилке и отвыкаешь от нормальной жизни. Вообще жить не хочется, человека в себе перестаешь видеть и уважать самого себя. Кореши пишут мне, что они сломались. И молодые из исправилки, и постарше из уголовников. Я получаю от них письма, бывает, и встречаемся. Я пытаюсь понять их, но все меньше мне это удается. Многие из них выходят на свободу с одной мыслью, что скоро опять сядут, потому что их место — там, и только там они чувствуют себя по-человечески. Плохо им на свободе, потому что эта система уже не для них. Их хватает только на то, чтобы склеить герлу и раскрутиться на полную катушку. А для этого нужны деньги, много денег. Ну, а откуда их взять? Остается только "преступить закон". И снова возвращаются туда, откуда только что ушли. За решетку. Я сам очень плохо живу, едва свожу концы с концами, а ведь вкалываю на совесть, потому что я должен так работать. Одно лишь подозрение — и я снова в тюряге. Таких, как я, не жалеют. И я не халтурю, не мухлюю, потому что не хочу рисковать. Просто мне надо быть осторожней, чем другим. Вся моя жизнь может поломаться от любого пустяка. Я уже заклеймен. Больше всего в жизни я не хочу опять попасть в тот кошмар. Меня трясет от ужаса, когда я думаю об этом.

На воле, правда, тоже не сладко, но я уже привык, приспособился как-то. В исправилке воспитатели оторвали меня от решеток, когда я хотел повеситься. И этим самым приговорили меня к самому страшному наказанию: гнусно прозябать с ярлыком обреченного, изгоя. Я помню об этом постоянно, ежеминутно, даже когда выпадают маленькие радости. Я боюсь самого себя, того, что во мне. Боюсь, что если кто-нибудь развлечения ради прицепится и назовет меня вором, бандитом, уголовником, то я сорвусь и сотворю с ним что-нибудь. Или уже раз и навсегда покончу с собой. Придумаю такую смерть, что меня никто не откачает. А иногда мне кажется, что я двинулся, что я не потяну. Тогда я кидаюсь в запой, и сдержать меня невозможно. Свежая боль режет по старым, незатянувшимся ранам.

В колонии в Т. я потерял много здоровья. До сих пор не могу до конца оправиться. Можно добиться инвалидного пособия, но я не хочу побираться. Не хочу, чтобы мне платили ни за что. И так я влетел в копеечку и семье, и государству. Мне только 20 лет, и работы я не боюсь. Нелегко самому отвечать за свои поступки, но ведь я уже взрослый. Мне надо стать самостоятельным, отделиться от семьи, а у меня нет ни квартиры, ни денег, и зарплаты едва хватает на жизнь. Новых друзей у меня нет, а старые связи я не хочу поддерживать. К счастью моему, есть еще мама, для нее я по-прежнему любимый сын. Сколько я ей зла причинил! Она много страдала из-за меня. Бывает, что в порыве гнева обзовет меня вором или хулиганом, и это очень больно, но я знаю, что жив я только благодаря ей. Она хорошая мать. У меня есть друзья, которых родители специально сдали в исправилку, чтобы избавиться от них и от стыда за них. Мать одного приятеля, владелица 42 гектаров земли, не пожелала заплатить 400 злотых за пребывание своего ребенка в колонии. Многим моим друзьям некуда было идти после освобождения, потому что родители отреклись от них, выписали из квартиры. Таким парням очень одиноко. Они совершают новые преступления и снова попадают за решетку. Я знаю даже таких родителей, которые отнимали у детей пособие на пребывание в колонии. Один кент рассказывал, что, когда он вернулся домой, отец донес, что он скандалит и что его надо опять посадить. Парень объездил пол-Польши, потому что ему некуда было деться, совершил кражу и снова попал в тюрьму. Мне повезло, потому что у меня хорошая мать.

Первые дни на свободе были страшными. Я долго искал работу. Без результата. Дамочки в отделах кадров глазели на мою татуировку, и я не мог им объяснить, что это по молодости и глупости. Некоторые отводили глаза, а другие пялились на меня, как на какой-то экспонат. Даже частники воротили нос. "Ты же меченый", — кривились они, давая понять, что людей третьего сорта они не берут.

"Нет, вы нам не подходите", — слышал я везде. И я сломался. В психиатрической консультации мне дали успокой-тельные таблетки и сказали, что надо беречь нервы. Теперь у меня часто болит голова, и я тогда ничего не вижу, не слышу и несу полный бред.

В колонии мне дали свидетельство, что я получил профессию токаря, я показывал бумаги этим бабам в кадрах, но они даже смотреть не захотели. И только дядька устроил меня по знакомству в одну контору. Денег платили мало, вспоминать даже не хочется, но я все равно был рад, что хоть чем-то могу помочь матери. Через несколько месяцев я уволился. Опекуны-воспитатели пытались меня куда-нибудь устроить, но мест для меня нигде не было. Летом я отправился на сезонные работы в картофельное хозяйство. Платили прилично — 9 тысяч злотых в месяц. На первую зарплату я купил себе штаны, свитер и еще осталось 2 куска. Потом я работал в лесном хозяйстве. Но я вынужден был уйти из-за запоя. Потом я попал в "Фамароль", в давильный цех, но, проработав три месяца, снова уволился. Работа якобы была сдельная, но мне давали самую невыгодную работу. Я мог вкалывать до упаду, а выходило не больше двух сотен в день. А другие счастливчики в день делали по два куска. Когда я сказал мастеру, что я тоже человек и хочу заработать, он только рявкнул и пригрозил: '