Артём Боровик – Детектив и политика 1990 №5(9) (страница 62)

Но что-то сломалось внутри Георгия. Ему словно перебили хребет.

Безропотно помогал чинить сарай, ходил в магазин и по воду, а так — все приглядывался будто к городку, словно только вот сейчас открылись глаза на родную жизнь.

Лишь Сашулькино извещение о том, что распределен на практику в Пхеньян вместе с Шнурко, а Хериков, видать, отказался ("Куда отказался? — безразлично подумал Георгий. — Идиот. У него же выговор за зачетку".) — Только это известие, казалось, оживило и странно встревожило Георгия.

Сухо сообщил новость родителям, прислушиваясь к звуку собственных слов и все пытаясь вычислить тревогу.

Холодно выдержал взрыв эмоций, посоветовал отчиму принимать по утрам прохладный душ, отчим, с слезами на глазах, кивнул и высморкался в мамин клетчатый платок.

За месяц от отъезда Георгий явился в Москву оформлять документы.

Брезгливо окинул взглядом мансарду, закрыл дверь. "Ну, вот и Москва", — подумал он, вдохнул мишурный с пылью запах — и защемило сердце. Он опустился на тахту с чемоданом в руках, с совершенно "новэньким" чемоданом — как и было обещано три с половиной года назад. Нервничая, набрал номер Шамиля.

— Это я, — негромко сказал он.

— А!.. Ха, здорово! — узнал Шамиль, — ну, как сам? Как там? Але! Ну, ты в курсе? Але, ты рад? Ч-черт, да что с телефоном, Томка!

— Привет, — сказал Георгий.

— Куда ты пропадаешь, блин!? Ну, как вообще? Оформляешься? — Шамиль, кажется, испытывал неловкость.

— Нормально.

Георгий ждал, сам не зная чего.

— Ага, — сказал Шамиль, — а ты перемохал, видишь? Дед— молодец! Тамарка так переживала, ага. Ну, ты не пропадай. Давай звони к выходным — хата будет. Слышь? Ну, пока.

В институте никого не замечал, не здоровался — Словно они все провинились. "Коне-ечно", — осторожно шептал по углам друг-Оприченко, — с такими связями — и я бы… Хрен бы я с вами здоровался…"

Татьяна подошла в институте сама. Никого не стесняясь.

— Гоша, — сказала она проникновенно, — Гоша, ты меня а-ха-простил? Ну, за тогда, на мансарде? — она знакомо поправила волосы. Я знаю, это ты из-за меня а-ха-напился там и в милицию… Но ты сам виноват, — она подняла голову, — и это тебя а-ха-бог наказал с милицией, я сглазила… У меня же… ну, ты знаешь, — она натянуто улыбнулась.

Георгий тоже в ответ спокойно улыбнулся.

— Но с такими связями… — ободрившись, сказала Татьяна и оглянулась, — тут, знаешь ли, ни глаз, ни бог… А что же ты все плакался?

Георгий, прищурясь, смотрел на нее и кивал головой. "Неужели? — думал он. — Боже мой!"

— Танюш, — он даже взял ее руку в свои. — Пожалуйста, этот месяц не будем видеться. Мне нужно принять решение.

— Решение? Правда, Гоша?

Георгий от неожиданности прикрыл глаза. Татьяна пожала руку и, тоже прикрыв глаза, закивала в знак согласия. Георгий бережно высвободился.

— Я позвоню перед отъездом, — твердо сказал он.

Оформление, как назло, происходило без единого сбоя: из всех окошечек смотрели уважительно, декан Фицын просил заходить без стеснения, если что… с анкетами там… вот домашний телефон. Баранович цветистым эвфемизмом вдруг дал понять, что есть мнение… что можно бы' и в партию… если, конечно, Георгию сейчас удобно, и вообще… не возражает. Георгий безучастно кивал им всем. Увидев однажды в коридоре Шамиля, свернул в сторону.

Он позвонил в последний день.

— Таня, — сказал он. — Да, это я. Таня, выходи-за-меня-замуж.

— А? Алло! — Татьяна смутилась. — А а-ха-почему по телефону, Гоша? — тихо спросила она. — Ты когда улетаешь?

— Да? Или нет?

— Я…

— Да или нет?

До Георгия долетело ее взволнованное дыхание.

— Ты… Да… — неслышно сдалась она.

— Да… — Георгий словно попробовал слово на вкус. — А ты разве любишь меня?

— Что? — она очень удивилась. — Как ты сказал? Георгий помолчал, подождал, и повесил трубку.

В местечке Пхан Мун Чжом что на границе с Южной Кореей, есть приземистый прямоугольный дом — последнее общее достояние расколотой нации. Он расположен в демилитаризованной зоне, демаркационная линия делит дом пополам.

Почти все пространство внутри занимает стол, он не избежал участи дома: белая линия равнодушно рассекает плоскость на две части — стол переговоров. В углах — четыре вооруженных воина. Тихо.

Снаружи в обе стороны от дома бежит бетонный бордюр — с полметра высотою. Перед домом — каменистый майдан, куда высаживают туристов. Дальше — волнистые плантации женьшеня, крытые от солнца низкими тростниковыми навесами, и еще дальше — понурые крестьянские чи-би, колючая проволока и вышки погранзаставы.

А на той стороне, через буераки и низкорослый кустарник, метрах в трехстах — первые доты.

Жаркой весною 1987 года здесь случилось событие, коротко переданное агентством ЦТАК так:

"Восьмого марта в районе Пхан Мун Чжом иностранный турист случайно пересек демаркационную линию, что послужило южно-корейской стороне поводом для вооруженного инцидента. Марионеточный режим Ро Дэ У, при пособничестве американского империализма…"

А вот как передавал случившееся Шнурко, сердце подфака.

— Сволочь, — сказал Шнурко. — Приходит такой тихий, я еще в посольстве, это, сижу… у себя в кабинете, — уточнил он. — Нет, вообще-то он хорошо работал, но не как я — квелый немного такой весь чего-то, без души. А как в нашей работе без души? Да. Поехали, он мне говорит, на экскурсию, там ткачихи по ВЦСПС движутся на границу, ну, место историческое, недорого стоит. Как же это я, а? Зубы мне по дороге заговаривал, как ты говорит, Шура, относишься к проблеме отчуждения? Я,'говорит, уже у первого отпросился, только одного, мол, не пускают — вдвоем только. Чтобы было контроль и наблюдение — правильно.

Да, ткачихи, это, по полянке так разбрелись, и два офицера государственной безопасности Кореи за ними ходят, а один вот тут пограничник в форме стоит… — он показал, как стоит пограничник. — Беда. Да, он еще фотоаппарат имел "Зенит", с таким, знаешь, объективом толстым. И вот. Сними, говорит, на фоне буржуев хоть бы раз в жизни, и улыбнулся неплохо. Я аппарат взял, а он к барьеру медленно так близко подошел, повернулся и ждет, ну, невеселый. А еще у меня мысль, что близко слишком возле барьера, да, думаю, эх! Ладно — для фото можно. Ну, стоим так возле барьера друг напротив друга. У него — улыбка чудная. И он вдруг говорит — вот тут я не понял, — он говорит с усмешечкой типа: "Ну-с, садиться!" или "Сходиться!" — я не понял. Я говорю: "Чего?" А он как-то дернулся, вроде раздраженный, ну, он же ненормальный. Да. Ну, я и навел. Смотрю в это… в этот… ну, в окошко — его нету, мать честная! Я сразу все понял. Стою это — и опустить боюсь, весь обмерши, ну, думаю, все. Тут он говорит — ты, говорит, крышку-то сними, шутник, е-мое, тьфу-ты! Гад.

Ну, я крышку снял, конечно, опять навел — стоит, бледный… А красивый был, черт… Ведь правда? Чего уж теперь… М-да. Ну, щелкаю, он не щелкает, "чего-то не щелкает", — говорю. А он: ты там, это, говорит, перемотку покрути чего-то, я кручу вроде, шкура продажная, у меня и в мыслях… Тут слышу — крик. Беда. Я голову поднял — я даже не понял сразу — идет. Медленно так, руки кверху поднятые, кино, ну. И, главное, кричит, слышь, а чего кричит — не могу до сих пор понять, даже я понять не могу — русское или корейское, хотя у меня ж знаешь, четыре по языку, даже и пять было, ну, когда Петрович заболел. Потом, веришь, выстрел сзади — это по нему наши из пистолета Макарова, я даже не понял… Будто бы это мультик идет, и еще выстрел… наши корейцы или уже оттуда? Не помню. Помню — ткачихи западали, я тоже, как учили, упал — и откатываюсь, упал — и откатываюсь. Только вижу боком, что из безопасности один медленно падает, а второй на колене и с двух рук по Гоге… А первый ме-едленно так грохается — кино, ну. Ну, тут его быстро, и второго… то есть, это уже третьего — пограничника — тот только пистолет выхватил — будто в челюсть попали — голова так резко — вот так! — Шнурко показал как, — вот так назад — веришь? — там у них снайперы, что ли? А потом уже крупнокалиберный с нашей, это уж после, и с ихней тоже — война, знаешь? А Гога, еще я видел, как подошел к первому доту — руки вверх совсем вытянул — как по струнке весь на носочках вытянулся, я даже думал — попали, и — вниз куда-то, будто в воду, счастливый… Предатель. А ткачихи — живые, все из ВЦСПС, только грязные, а я так вообще… сволочь, еле отстирался…

Передав Шнурко фотоаппарат, Георгий снова посмотрел на чужую землю и поежился. Поле, бугрившееся за парапетом, глядело недобрыми глазницами дотов, змеилась, блестя на солнце, бетонная между ними тропа, а дальше — дорога вглубь, к сопкам, похожая на взлетную полосу.

Прикрыв рукой от солнца глаза и все равно отчаянно щурясь, Георгий с любопытством искал там живое существо.

— Граница! — громко сказал Шнурко, с удовольствием обозревая пространство.

Георгий опустил руку, в глазах стояли радужные круги, наклонился, сорвал одуванчик.

— А-а! — оживленно сказал Шнурко, — а на нейтральной полосе-е та-там, во Высоцкий, да? — он выхватил у Георгия цветок. — Тьфу, зараза! — стер об штаны молочко, попавшее на руку.

Георгий забрал одуванчик, двинулся к бортику для съемки. "Странно, — ни к чему думал он, — зачем такая порожняя трубочка для ствола? Глупость: внутри пусто — а растет. Глупость".

Сдавил пальцами податливое тело стебля, прокрутил туда-сюда, оно телесно потрескивало, скатываясь меж пальцев в тонкий витой хомутик.