Артур Зеев – Лучи смерти товарища Теслы (страница 3)
Глебов вытащил из портсигара «Герцеговину Флор» и закурил.
— Постель смята. Пиджак на плечиках, под ним брюки — как будто человек снял одежду и лёг спать… Дверь изнутри была заперта?
— Да. Ключ, когда выбивали, под стол отлетел. И ключ был в замке — пробовали вторым открыть, не влез в скважину. Ключей два: один выдали лично в руки, другой у меня в сейфе, как лежал так и лежит. Ключ от сейфа у меня один, ношу на шее на цепочке, даже в бане не расстаюсь. Копию чтоб сделать, надо в скобяную лавку идти на полустанке.
— Допросили? Розыск проводили?
Агнаров укоризненно посмотрел на следователя.
— Обижаешь. В то же утро владельца лавки вытряхнули из постели. Никто из наших не был, за все три месяца делал пять ключей — всех проверили, всё сходится. Караул ни Триловича, ни кого ещё не видел, тишина. С собаками прочесали вдоль периметра — на полосе ни следочка. Обыскали весь полигон, склады, баню, конюшню — вообще все постройки, от нежилых к жилым. Пустота.
— Когда его видели последний раз?
— В ночь перед исчезновением. Он и американец этот, Ефроим, вместе шли, о чём-то на своём беседовали. Самуил не очень уверен, но, вроде, обсуждали наши эксперименты и какую-то формулу… Вошли трое: Самуил, Ефроим и Трилович. Кебучев остался у входа покурить, подышать воздухом. Гавриила опросили: покурил до полуночи, сверил время по часам — привычка такая — затем пошёл к себе спать. Латыгин обошёл караул и вернулся к себе около половины первого, почти сразу уснул. Никто ничего ночью не слышал. А утром уже Трилович исчез. Черти взяли, не иначе.
Клим поскрёб ногтем зарождающуюся на щеке щетину.
— Так, а чем вообще он занимался? Мне перед отправкой сказали, что на месте расскажут, что исследуют, дело особой важности, военный проект.
— Ну… Чуть больше полугода назад с нашими военными связался один американец, некий Никола Тесла. Я мало знаю, но Гавриил говорит, что личность чуть ли не легендарная, с электричеством много экспериментов очень делает. И вот этот вот Тесла предложил некий проект оружия. Рабочее название — «лучи смерти».
— Так и называется? «Лучи смерти»?
Яков Иосифович кивнул.
— Не уверен, в чём там суть, если в физике смыслишь — поговори с Кебучевым, он тут реально голова… В общем, сам Хозяин лучами этими заинтересовался. Ну, и не только он: Тухачевский, говорят, на пару с Блюхером чуть ли не лично рвались на испытания, что это за штука такая и правду ли американец в письме набрехал.
— Ну так а что за штука? В чём принцип?
— Не знаю. Из штатов ихних прикатил этот Ефроим, четыре месяца назад. Он от фирмы «Телефорс», фирма эта самому Тесле принадлежит, и официально американец к нам по следам ГОЭРЛО приехал, консультировать и помогать восстанавливаться после разрухи Гражданской войны и голода. Но в реальности меня к нему сразу приставили, и сюда, дескать, обеспечь все условия. Генрих Григорьевич лично к себе вызвал, приказал глаза не спускать, всё в строжайшей тайне, деньги не считать. Самуила сюда сразу по партийной линии, а за нами следом поезд с ВОХРой в полное моё распоряжение, да ещё с Семипалатинска прислали Романа с чекистами. Как ты понимаешь, объект в степи вырос меньше, чем за месяц. Привезли ещё катушки какие-то, провода, не пойми что ещё. Всем этим Кебучев занимался — его из Ленинграда в Москву, инструкцию в зубы и на заводы, затем со всем необходимым сюда.
Следователь в задумчивости выпустил колечко ароматного дыма.
— Я так понимаю, что Кебучева сюда, по сути, тоже назначили?
— Да. Он в своё время проводил эксперименты с профессором Филипповым, в Петербурге ещё, в начале века. И вот этот Филиппов что-то похожее изучал, Ефроим сразу сказал, что Тесла велел найти его учеников, кто остался, и сюда, в полную свободу. Собственно, Александр Трилович этот оказался тоже учеником, то ли самого профессора, то ли кого-то из его подопечных. Кебучев вообще его не встречал раньше, но Александр лет десять назад пытался что-то похожее изучать в Лондоне. Я уж не знаю, что ему Тесла наговорил, сколько заплатил, но приехал Трилович сам, с горящими глазами и чертежами. Вот, работа и закипела.
— Получается, Триловича взяли со слов Теслы, и познакомился он со всеми уже здесь?
НКВДшник кивнул. Немного поёрзал на стуле.
— Самое главное, что сказать хочу. Понимаешь, штука эта, «лучи смерти», реально работает… В общем, был у нас уже эксперимент. Жахнули мы по дыне — вдребезги, как будто с хорошей винтовки. Взорвали уже так пять дынь и три арбуза, мешок с луком разнесли в хлам, деревянную мишень девять дней как прожгли.
— Прожгли? Это огнемёт что ли?
— Да нет. Это… трубка такая, с катушками, которая электрический ток в энергию превращает. Можно залп сделать, а можно выжечь. Мишень, вот, насквозь прожгли за три секунды, хотя толщина доски была двенадцать миллиметров. Завтра испытания будут, посмотришь… В общем, ты уж постарайся, выясни всё. У нас через пять недель отчёт, всё идёт к тому, что замнаркома будем на комиссию звать и начальника Генштаба. Сам понимаешь, какая ответственность…
Глебов хмуро кивнул: мало того, что исследовали невесть что в обстановке особой секретности, так ещё и торопятся с отчётом для начальства. А по ночам у них люди исчезают…
Проснулся Глебов с зарёй. Размялся по методике «боевой самозащиты», которую им преподавали на курсах «спецфиза». Прошёлся по комнате, пока чистил зубы, перебрал книги на столе: Горький, Островский, Бабель, кое-что из Гоголя и Толстого.
Забежав к Агнарову и взяв ключ от комнаты Триловича, следователь побродил немного по «Полигону», запоминая расположение зданий при дневном свете, и отправился завтракать. Завтрак был плотный и сытный, офицеры из числа ВОХРы поглядывали с интересом, но с разговорами не лезли. Возможно, причиной этому был севший рядом Латыгин.
После завтрака Клим направился в комнату исчезнувшего. Запер за собой дверь, щёлкнул выключателем. Шумно вдохнул — чувствовался слабый запах подгоревшего дерева и какой-то ещё аромат. Неожиданно дошло, что напоминает воздух после дождя, когда идёшь по мокрым листьям московского парка.
Измерил комнату шагами: на два шага короче и на четыре уже, чем его собственная. Огляделся, аккуратно положил собственную «кожанку» и шляпу на стул, принялся за повторный подробный обыск. Начать решил с левого угла, от двери.
Ботинки новые, без следов ваксы, подошва лишь слегка затёрта. Зонт обыкновенный, какой-то английской марки. Постель смята: нижняя простыня слегка скомкана, верхняя отброшена на треть в сторону, колючий шерстяной плед в ногах. Ни под простынями, ни под матрасом, ни в наволочке нет ничего, кроме пары перьев из подушки и пыли.
Заглянул в чемодан. Обыкновенный кожаный чемодан, углы немного облезли, деревянная ручка поблёскивает — вещь не новая, как минимум лет пять. Внутри всё строго и аккуратно: справа дюжина пар чистых носков, затем несколько свежих носовых платков, три пары кальсон и ещё одна пара совсем коротких, «кальсончиков». Глебов такое бельё прежде не видел, но догадался, что это укороченный вариант кальсон — видимо, английская мода.
Дальше лежало две одинаковых сорочки белого цвета и одна такая же, только светло-голубая. В углу, завёрнутый в бумагу, покоился галстук-бабочка, рядом с ним тёплый свитер. Следователь простучал стенки — ничего, никаких потайных отделений. В карманах пустота, если не считать швейного набора и маленького русско-английского словаря. Проверил — ни пометок, ни закладок, даже страницы не загнуты.
Тумбочка представляла собой такой же «уголок аскета». Наверху книга с закладкой из банкноты в один советский рубль — некий Герберт Уэллс, что-то про инопланетян. В верхнем ящике запонки, металлическая расчёска, карманные часы на короткой цепочке. Клим отметил время — час тридцать пять… Во втором ящике запасной химический карандаш и ручка, в углу пузырёк чернил. Есть ещё пачка спичек, которой пользовались пару раз, и перочинный нож. В третьем ящике две книги с математическими формулами, обе на немецком: ряд страниц с слегка загнутыми краями, кое-где пометки карандашом на немецком. В том же ящике сложенная вчетверо карта СССР с обозначением городов, Семипалатинск обведён в кружочек. В нижнем ящике щётка для брюк, щётка для обуви и нераспакованная банка ваксы. Всё.
Умывальник был отмечен зубной щёткой, куском мыла и баночкой зубного порошка. Внизу, под раковиной, аккуратно сложенное банное полотенце, рядом жестяная миска для взбивания пены, щётка и бритва. Чуть вглубь лежит кусок мыла — уже советский, с выдавленным клеймом завода и ценой. Нигде ничего.
От безысходности Глебов выругался. На всякий случай вернулся к кровати, простучал левую стену, затем проверил подоконник, противоположную стену вплоть до стола, пол по всей комнате. Ни тайника, ни даже прогнивших досок. Осмотрел буржуйку: давно не пользовались, внутри ни черта. Понюхал воду в кувшине, сравнил с умывальником — дня три стоит, начала пахнуть. Вздохнув, следователь принялся за стол.
Чертежи, чертежи, чертежи. Одни нарисованы от руки на разлинованной бумаге, другие напечатаны. На немецком, английском, французском — один даже на русском, аккуратным почерком, выдающем дореволюционное образование. На чертежах приписки и пометки, все с формулами либо с отдельными словами на английском: