Артур Волковский – Удовольствие, приди! Том 1 (страница 41)
— Ты планировал это?
Он медленно повернул голову, его золотой зрачок отражал мелькающие огни диско-шара:
— Я… — голос сорвался, когда взгляд упал на шар, паривший в воздухе и рассыпавший радужные блики по стенам, — Нет. Но черт возьми, я бы хотел сказать, что да.
Серафима, все еще в своих «косплейных» доспехах, вдруг с яростью сорвала шлем. Ее серебристые волосы рассыпались по плечам, а глаза горели чем-то диким и незнакомым:
— К черту правила!
Она ринулась в толпу, сметая на своем пути столик с напитками. Стекло разбилось, добавив к музыке звонкий аккомпанемент.
Где-то высоко, в ледяных чертогах…
Марбаэль вдруг уронил кубок.
Драгоценное вино растеклось по идеальному полу…
И начало пузыриться в такт той самой музыке, которой не должно было существовать в его владениях.
Его совершенное, как ледяная скульптура, лицо наконец исказила эмоция.
Ярость?
Или… страх?
Темница больше не была таковой.
Она дышала.
Жила.
Танцевала.
Закон Греха трещал по швам, и с каждым ударом баса его осколки превращались в конфетти.
А двести душ, адвокаты дьявола и один очень странный кот…
Танцевали на его обломках под вой бутылочного блюза и звон разбитых обещаний.
Борис, теперь уже балансирующий на люстре (откуда она взялась?!) с бутылкой шампанского в лапах, проорал на весь ад:
— ЭЙ, МАРБАЭЛЬ! ТЫ ТОЖЕ МОГ ПРИЙТИ! МЫ ТЕБЕ ОСТАВИЛИ… Э… МЕСТО В УБОРНОЙ!
И где-то в вышине, в самом сердце ледяного дворца, что-то дрогнуло.
Темница Марбаэля больше не существовала.
На ее месте бушевал безумный, пылающий клуб, где ледяные стены капали синкопами, растворяясь в такт грохочущему биту. Пол пружинил под сотнями ног, оставляющих отпечатки раскаленных подков, копыт и босых ступней — все смешалось в едином ритме бунта.
Музыка, которой не должно было быть
Василий, прижав бутылки к губам, выдувал огненный блюз. Каждая нота прожигала воздух, оставляя после себя дымные завитки, складывающиеся в руны хаоса. Стекло в его руках трескалось от напряжения, но звук лишь набирал мощь, заставляя дрожать сами законы реальности.
Борис, взобравшись на плавающую барную стойку (которая теперь вращалась, как карусель), дирижировал невидимым оркестром своим хвостом:
— Громче! Еще громче! Пусть Марбаэль услышит, как падает его царство!
И его слышали.
Не Марбаэль.
Двести воскресших тел должников — бывшие воины, поэты, грешники и святые — слились в едином безумии:
Асмодей, стоя на столе из сплавленных грехов, поднял бокал:
— За конец вечности!
— ЗА КОНЕЧНОСТЬ! — проревело в ответ двести глоток.
Где-то в вышине, в разрушающихся чертогах, упала первая ледяная глыба.
Малина, стоя за стойкой, превратилась в настоящего демона-бармена. Ее крылья вздымались в такт музыке, а руки мелькали, жонглируя бутылками с ядовито-зеленым абсентом и кроваво-красным вином. Она наливала коктейли, смешивая адское пламя со слезами грешников, добавляя щепотку бунтарства и львиную долю безумия.
— Бесплатная выпивка для бунтовщиков! — проревела она и, крутанувшись на месте, швырнула пылающий шот прямо в толпу. Огненная струя прочертила в воздухе дугу, прежде чем кто-то поймал ртом стакан, не пролив ни капли. Толпа взревела от восторга.
Люцилла, которая поначалу сжалась, как кошка под дождем, теперь восседала на барной стойке, как королева этого безумия. Ее крылья распахнулись, а хвост бил такт по столешнице.
— Танцуй, черт возьми! — кричала она, шлепая по щекам каждого, кто недостаточно рьяно отплясывал. — Танцуй, как будто от этого зависит твоя душа!
(Что, впрочем, было недалеко от истины.)
Какой-то демон в потрепанном плаще отчаянно крутился в брейк-дансе, хотя явно не имел ни малейшего понятия, как это делается. Его рога цеплялись за соседей, но всем было плевать.
Две грешницы-должницы в разорванных платьях, теперь уже не помнящие, за какие именно долги их отправили в ад, танцевали на столе, выкрикивая слова давно забытого гимна свободы.
А в центре всего этого — Борис.
Теперь он балансировал на огромном бочонке с адским элем, который катился по танцполу, управляемый лишь его хвостом и чистой силой наглости.
— Эй, Малина! — завопил он. — Давай что-нибудь, от чего у вас, демонов, отваливаются рога!
Малина только усмехнулась и достала из-под стойки бутылку с черной жидкостью, в которой плавали какие-то подозрительные искорки.
— Это… — она сделала паузу для драматизма, — «Последний глоток перед раскаянием». Выдерживалось в душе лицемера триста лет.
Толпа ахнула.
Борис схватил бутылку, откусил горлышко (плеваться стеклом ему было явно не впервой) и заорал:
— Ну что, воскрешённые, КТО ЖИВОЙ?!
Ответом ему был оглушительный рев, от которого задрожали последние ледяные осколки на потолке.
Где-то вдалеке, в своих рушащихся чертогах, Марбаэль впервые за всю вечность закрыл лицо руками.
А в баре «У Падшего Ангела» вечеринка только начиналась.
Серафима, сбросившая доспехи до кожаного корсета, крутилась радостная в хаосе вечеринки. Ее опаленные крылья, обычно скрытые под одеждой, теперь распахнулись во всю ширь, перья мерцали в ритме музыки. Каждое движение оставляло за собой шлейф искр, рисующий в воздухе пылающие руны свободы.
— Ты же ангел! — орал ей Асмодей, который, вопреки собственному достоинству, уже подтанцовывал, делая вид, что просто поправляет манжеты. Но хвост его выдавал — он выбивал четкий ритм, а пальцы сами собой щелкали в такт.
— БЫЛА ангелом! — засмеялась Серафима, ее голос звенел, как разбитый хрусталь. Она рванула Асмодея за руку, втягивая в вихрь танца. Их тени сплелись на стене — рогатая и крылатая — в причудливом, яростном порыве.
Азариэль, цепи которой давно валялись растоптанными где-то под столом, парила над толпой. Ее длинные волосы дрожали в такт музыке, каждая прядь чувствоала свой собственный ритм. Глаза, обычно холодные, как лезвие, теперь горели дикой, первобытной радостью.
— Я уже и забыла... каково чувствовать счастье! — бросила она, и ее голос сорвался, будто ржавые ворота, которые наконец распахнулись после веков неподвижности.
Где-то в углу Василий все еще дул в бутылки, но теперь к нему присоединились еще трое — один дул в трубу из сломанных решеток, другой бил по уже пустой бочке адского пойла, а третий просто орал что-то нечленораздельное, но удивительно мелодичное.
Борис, тем временем, устроил конкурс на самый безумный танец. Приз — глоток из бутылки с надписью «Последнее раскаяние». Желающих было больше, чем грешников в аду.
А на потолке, который теперь был усыпан светящимися рунами (кто-то явно воспользовался моментом, чтобы переписать местные законы), появилась трещина.