Артур Волковский – Удовольствие, приди! Том 1 (страница 40)

— Мур. А что такого? Пространственный разрыв, зверюга, ледяная тюрьма… Обычный вторник.

— Да? — Асмодей резко наклонился вперед, его тень накрыла кота, как капкан. — А почему тогда… — он щелкнул пальцами, и в воздухе вспыхнул синий огонек, — твой хвост до сих пор пахнет маной высших миров?

Тишина.

Даже Люцилла перестала наливать вино, и часть рубиновой струи застыла в воздухе, обледенев.

Борис замер с невинным выражением лица. Его зрачки расширились до круглых лун:

— Э-э-м… Может, это мой новый шампунь?

— Шампунь? — Асмодей ядовито усмехнулся, обнажая клыки. — Тот, что делают из слез ангелов и звездной пыли?

Василий медленно поднялся, его сапоги звякнули по льду в такт нарастающему напряжению:

— Погодите. Ты говоришь, этот меховой комок…

— Не просто «побывал» между мирами, где был открыт туннель для быстрого возвращения множества душ, — перебил Асмодей, — а принес оттуда кое-что ценное. — Его взгляд упал на едва заметный блеск в шерсти у Бориса на животе. — Покажи.

Борис вздохнул так театрально, будто его заставляли расставаться с последней котлетой, и нехотя поднял лапу. Из-под шерсти показался крошечный кристалл, мерцающий всеми цветами радуги и еще парой таких, которых никто из присутствующих никогда не видел.

— Ну… может быть, я его… немного прихватил? — пробормотал кот, отводя взгляд. — На память.

Кристалл пульсировал в его лапе, словно живой.

Асмодей замер. Даже его дыхание остановилось.

— Это… — прошептал он. — Осколок Первородного Закона.

Борис виновато прижал уши, его хвост теперь слабо подрагивал:

— Ну он же такой блестящий был! И так красиво катился… И вообще, никто его не подбирал! Я просто… э-э-м… спасал его от потерянности!

Лед вокруг них вдруг затрещал с новой силой, трещины побежали по стенам, словно паутина судьбы. Где-то в глубине темницы раздался глухой удар — будто что-то огромное и древнее пробудилось и приступило к сражению с неизвестными пленниками в других частях тюрьмы закона Упадка.

— Поздравляю, — прошипел Асмодей, его голос стал опасным и тихим, как шелест крыльев смерти. — Теперь мы не обычные заключенные. Мы — живая мишень для всего Пантеона.

В этот момент кристалл в лапах Бориса вспыхнул ослепительным светом, залив ледяную темницу радужным сиянием. Тени затанцевали на стенах, принимая странные, угрожающие очертания. Воздух наполнился гулом, словно сама реальность застонала под тяжестью пробудившейся силы.

— Ой, — только и успел пробормотать Борис, перед тем, как кристалл начал медленно подниматься из его лап, повисая в воздухе. — Кажется, он… немного активный?

Люцилла инстинктивно прикрыла глаза рукой:

— «Немного»? Это же чистый хаос в концентрированном виде!

Кристалл завис в центре камеры, его грани переливались, отражая лица потрясенных заключенных.

— Всем, думайте о вечеринке и развлечениях! — прокричал Асмодей, но его голос уже тонул в нарастающем гуле, который напоминал то ли рев океана, то ли смех безумного бога.

Он и не догадывался, что двести воскресших душ, заточенных в соседних камерах, тоже это услышали.

И повторили.

Кристалл над головой Бориса взорвался — но не огнем и осколками, а волной чистого, необузданного желания.

Ледяные стены дрогнули — и вдруг покрылись росписями: гирляндами из адского пламени, граффити с похабными рунами, светящимися в темноте. Потолок растрескался, и оттуда хлынул дождь… искрящегося абсента.

Где-то вдалеке, сквозь толщу льда, заиграла музыка — странная, пульсирующая, будто ритм самого Хаоса.

Борис, широко раскрыв глаза, наблюдал, как его лапы сами собой начали отбивать такт.

— Э-э-м, ребят… — мяукнул он. — Кажется, мы только что переписали правила игры.

Асмодей, уже с бокалом пылающего вина в руке (откуда?!), мрачно ухмыльнулся:

— Поздравляю. Мы стали чем-то больше мишени.

— Мы теперь гвоздь программы, — закончила за него Малина и пустилась в пляс, оставляя за собой следы из раскаленных пентаграмм.

Пространство исказилось, будто кто-то взял реальность и резко встряхнул, как коктейльный шейкер. Ледяные стены заплыли, теряя форму, превращаясь в барную стойку из черного мрамора с прожилками адского огня. Потолок испарился, а на его месте возник гигантский диско-шар, свисающий на цепях из сплавленных грехов. Колонны дрогнули и переродились в стойки с напитками, где бутылки сами наполнялись разноцветными жидкостями, пузырящимися странным светом.

Пол затрясся под ногами, преображаясь на глазах. В одном углу он покрылся красным бархатом, таким мягким, что по нему хотелось пройтись босиком. В другом — рассыпался зеркальными плитками, готовыми отразить любые, даже самые безумные танцевальные движения. А посередине вдруг расцвел ковер из лепестков роз, свежих и ароматных, словно их только что сорвали в райском саду (что в аду выглядело особенно кощунственно).

Воздух сгустился от звуков и запахов. Грохот баса, которого физически не существовало, бил прямо в грудную клетку, заставляя сердца стучать в такт. Ароматы жареных крылышек с адским соусом и мятного мохито с шипящими пузырьками греха витали повсюду, смешиваясь с запахом расплавленного золота и серы. А над всем этим — хохот, оглушительный, освобождающий: двести душ одновременно осознали, что лучший бунт против вечности — это безумная, яркая, греховная тусовка.

Где-то в этом хаосе Борис, уже с бокалом в одной лапе и камсой в другой, удовлетворенно мурлыкал:

— Ну вот, теперь это действительно вторник.

А ледяные стены, что еще минуту назад были тюрьмой, сейчас сверкали в свете диско-шара, как конфетти из забытых обещаний.

Глава 16

Малина первой сорвалась с места, крыльями будто создавая торнадо за собой.

— ЭТО ЖЕ ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ! — прокричала она, влетая за барную стойку и выдергивая пробку из бутылки вина зубами. Эта пробка со свистом улетела в потолок (которого, кстати, больше не существовало), а пурпурная струя хлынула прямо в ее поднятый бокал, переливаясь через край.

Люцилла, все еще державшая свою бутылку, медленно опустила ее. Ее глаза, суженные от привычки к полумраку, теперь метались по новоиспеченному ночному клубу, цепляясь за диско-шар, за стойки, за танцпол, где уже вовсю отплясывали новоприбывшие из соседних камер две сотни воскрешённых ими должников..

— Я… даже не знаю, злиться мне или присоединиться, — пробормотала она, но пальцы уже сами собой начали отстукивать ритм по льду.

Борис уже бегал на барной стойке, устроив охоту за зайчиками от шара. Его пушистый хвост мерцал в такт музыке, которой физически не существовало, но которую все теперь слышали — низкий, гулкий бит, пробивающийся сквозь кости.

— ВАСИЛИЙ! ТЫ ВЕДЬ УМЕЕШЬ НА БУТЫЛКАХ ИГРАТЬ? — завопил он, подбрасывая в воздух оливку (откуда она взялась?!) и ловя ее ртом.

Василий, который пять минут назад умирал от отчаяния, теперь стоял с бутылкой в каждой руке. Он покосился на них — стекло было холодным, с инеем по краям, хотя вокруг стояла жара.

— Ну… технически, эти бутылки не совсем подходят…

— ЗАТКНИСЬ И ИГРАЙ! — гаркнула Малина, швыряя в него лимонной долькой.

Он вздохнул — и прижался губами к горлышкам.

И зазвучал блюз.

Настоящий.

Грязный.

Тот самый, от которого по коже бегут мурашки, а в животе селится что-то тяжелое и горячее. Ноты вились, как дым, цеплялись за углы, падали в стаканы и снова взлетали — и вдруг все поняли, что это не просто музыка.

Это был голос самой темницы, которая, оказывается, всю вечность мечтала разорвать свои цепи.

Асмодей, до недавнего времени мрачно наблюдавший за всем, вдруг резко вскинул голову.

— Ох чёрт, — пробормотал он. — Мы же только что…

— Запустили обратный отсчет? — донеслось откуда-то из толпы, и голос был слишком знакомым.

Но никто уже не слушал.

Потому что Василий играл.

А Борис выл под бутылочный блюз, и это было так душераздирающе прекрасно, что даже ледяные стены начали плакать.

Асмодей стоял в эпицентре хаоса, его обычно насмешливый рот приоткрылся в немом изумлении.

Азариэль материализовалась рядом, как тень, протягивая ему бокал с дымящейся жидкостью, которая меняла цвет каждую секунду: