Артур Романов – Отражение (страница 4)

Поезд подошел. Мы с Артуром сели по разные стороны от прохода. Мне в попутчики достался странного вида парнишка, лет шестнадцати на вид, не старше. Он все время сидел в одной позе, плотно прижав ноги к стенке вагона справа, подперев подбородок одной рукой, а второй как бы обхватив себя за грудную клетку. Он весь вжался в кресло, а туманный взгляд его уперся в пролетавший мимо нас городской пейзаж. За весь час поездки он ни разу не пошевелился, лишь напряженно подергивался в такт качки поезда. Глаза его бесцельно блуждали по мелькавшим за окном картинкам, и казалось, что он пытался найти в них какое-то значение, как будто от этого зависел смысл его жизни. Очень напряженно. Он напомнил мне одного знакомого за несколько дней до суицида… Замечали, насколько часто самоубийца оторван от реальности? Идет вдоль течения реки и вечно жалуется, что намочил штанины. Мысли о суициде как бы позволяют дать себе отдых: «Грядет конец. Скоро все закончится, можно не напрягаться». А действительно свести счеты с жизнью мало кому хватает духу. Жалкие создания…

Вдруг, на полном ходу поезда, раздвижные входные двери тамбура заходили ходуном, приоткрылись и заскрежетали. Я вздрогнул. Мне показалось, что их сейчас вырвет, но никто не обратил ни малейшего внимания на произошедшее. Из-за легкого испуга меня стал раздражать мужчина сзади, который всю дорогу рассказывал сначала одному, а потом другому попутчику- незнакомцу о своей тяжелой болезни и неподъемной стоимости операции на ноге, которая ему предстояла. Он постоянно постукивал костылем по полу, заканчивая предложение, и говорил очень бодро и слишком громко, как бы гордясь своим положением. Знавали мы таких людей, которым постоянно требуется что-то претерпевать, преодолевать, страдать – но не слишком взаправду, разумеется, а именно чтобы кичиться своими превозмоганиями. Этот был именно таков и никак не мог успокоиться до конца поездки. Да, скверное настроение… Через час мы были на нужной нам станции. Выходил из поезда я с мыслью, что все мы можем скатиться в такое же жалкое состояние, как мой юноша-попутчик, который так и поехал дальше до конечной, не шелохнувшись.

Вопреки моим ожиданиям станция мелкой С* кишела людьми. Они ходили вдоль перронов и переходов, а на ярмарке неподалеку от станции немногочисленные покупатели бродили между прилавками приезжих торгашей. Адрес завода у нас был, но карты нам не дали нормального маршрута. Мы наугад пошли параллельно железнодорожным путям в сторону Москвы, попутно спрашивая ориентиры у местных. Первое, что мне бросилось в глаза – странное кафе. Двухэтажное прямоугольное обветшалое здание из красного кирпича было обито дешевым листом белого рельефного металла, как на маленьких придорожных киосках. И посреди этого безобразия упиралась в здание дверь из тяжелого железа темно-золотого цвета, вся грязная и потертая, а по бокам от нее расположились две колонны, наполовину утопленные в фасад здания; нелепый карниз, который ограничивал еще более нелепый фронтон, завершал это безобразие. Все в одном грязном темно-золотом цвете. Это было настолько неожиданно и странно, что я сейчас же захотел заглянуть внутрь, узреть внутренности сего архитектурного чудовища и, не смотря на возражения брата, дернул за ручку двери. Она не поддалась. Очень жаль. Не могу объяснить, чем именно меня зацепило это чудное произведение модерна, но гравюра внутри фронтона с наступающим на горло эллину лакедемонянином меня впечатлила. Нет, не отсылками к истории и не своей неуместностью, а моими реминисценциями… Мне явно вспомнилось, как отец душит мать. «Прекрасная» картина. Чувство беспомощности, затмевающее страх, и беспредельная жалость к жертве. Осознать, что мать – жертва. Что палач – отец. Как найтись ребенку в такой ситуации? Какой сделать вывод? Как пережить? Да мыслимо ли это?..

Вкусив загородного чистого воздуха вместо давно прошедшего завтрака, мы пошли дальше искать наш таинственный завод. С каждым десятком метров людей становилось все меньше, и, когда мы свернули на улицу, идущую параллельно железнодорожным путям, стало совсем безлюдно. По две стороны улицы усердно прятались за заборами различного стиля частные дома, и на фоне этих глухих деревенских построек сильно выбивались из общей картины многоэтажки в паре сотен метров.

Впереди нас оказалась одинокая старушка, а сзади совсем никого не было. Она стояла совсем одна посреди дороги и держала за спиной свою трость. По бокам улицы тянулись одинокие постройки, а дорога уходила вдаль и заканчивалась возвышением, на котором проложили шоссе перпендикулярно к дороге, по которой мы шли; снующие туда-сюда в дали машины были слабо различимы. Мне сразу пришла на ум картина «Созерцатель» Кравцова, которую в свойственной ему манере описал Достоевский. Только передо мной был не «мужичонко в лаптишках», а маленькая пожухлая старушонка в выцветшем бледно-розовом пальто, в непонятной красной вязаной шапке и со старой грязной тростью за спиной. Не было снега и леса, хотя было очень холодно для августа и деревья вокруг домов заменяли последнее. Взгляд старушки уперся куда-то вдаль. Совершенно бесцельно она созерцала будто бы свою молодость, свою былую жизнь в этих местах, а не дорогу впереди. Теперь она больше пребывала на одиноком потерянном островке под названием «Старость», чем в реальной жизни. Мне очень захотелось с ней поговорить, развеять ее одиночество, свой страх. Да, она меня взволновала. Даже не шелохнулась, когда я ее окликнул:

–Бабуля! Ай, старая, подскажи нам, как в местах этих живется?

–Да как живется. Хорошо живется, – почти сразу ответила старушка, совсем не удивляясь вопросу от незнакомца. Артур был раздражен моим настроением.

–Вы давно тут живете?

–Да-к, поди тридцать лет, сынок. Тридцать с небольшим.

–И хорошо тут?

–Тридцать… – протянула она. – Детей вырастила, сейчас разъехались…одна совсем, – моих вопросов она будто и не замечала дальше.

–А чего одна?

–Редко теперь бывают. Вон-с гуляю, хожу, ноги надобно мять.

–Живете – то здесь?

–Здесь, недалеко, а по дороге хожу каждый день, дважды туда и обратно.

–И как здесь?

–А тебе почем, милок?

–Да жилье присматриваем с братом для семьи, – я показал на Артура.

–А-а-а, много здесь молодых, – протянула она и было совсем расслабилась, потом долго рассказывала о новых постройках, о суете молодых матерей и слишком шумном для ее ушей шоссе. Мне казалось, она развеялась и успокоилась, а потом неожиданно заключила:

–Помру скоро. Все мои померли. И я помру.

Я вздрогнул. Так и не понял, своих ли одногодок и товарищей она имела в виду или несчастье в семье какое, а спросить не решился. Ей на вид было не больше шестидесяти, но выглядела она очень плохо… Вся иссохла, темные глаза впали, рот втянут и взгляд совсем уж блеклый, но какой-то блаженный, умиротворенный, как у людей глубоко религиозных.

Позади старушки неожиданно показались странного вида развалины, походившие на сгоревший храм, огороженные черным обуглившимся забором.

–Что это сзади? Храм был? – спросил я после минуты неловкого молчания. Она обернулась.

–А-а-а, да. Стоял тут приход раньше. Да погорел, – и уперла блеснувший взгляд, будто наблюдая, как горит огонь, в черные скорее от сырости и старости, чем от огня, развалины. Какой еще приход… Я не совсем сведущ в религиозных вопросах, но обычно он при храме всегда, а храма я не видел и близко в окрестностях. Пора было прощаться:

–Ясно, бабуль, ну спасибо тебе, пойдем мы.

–Бог с тобой. Бережись любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения.

Я опешил. Это была цитат из Евангелия. К чему она? Это меня напугало. И я сразу понял, чем. Прасковья Кирилловна – родная тетка и благодетель семьи нашей. Вспомнить и забыть. Вот где я видел такие же стеклянные глаза. Всюду таскалась с карманной библиотекой на религиозную тематику. Более умопомраченного религией человека я не встречал в жизни. Никогда не интересовался самой теткой, потому как любой контакт с ней непременно превращался в проповедь, но сказать, что она не оставила следа в моей жизни, не могу. В моей или отца – даже не знаю. Отец испытал в детстве сильное религиозное влияние и, хотя прямо не заявлял о вере в бога, но, кажется, именно отсюда многочасовые насильственные беседы о недопустимости лжи, предательства и прочих «ужасных» пороках … Любовь ближнего к ближнему для отца проявлялась в любви к вину и к насилию. Как это по-настоящему человечно!

Долго еще бабка стояла и смотрела нам вслед. Созерцала нас. Было в этом что-то фаталистическое. Будто на нас была печать скорой беды, как на бледном лице Вулича, и эта старуха предостерегала нас. Почему все случилось перед этим злосчастным заводом впереди и как там оказался этот приход…

–Ты слышал? – спросил я Артура, нагнав его.

–Что слышал?

–Да бабку эту юродивую.

–Ну да, слышал, и что?

–В смысле «что»? Ты цитату в тему нашего поиска бабла не заметил?

–Ой, не неси пурги. Я нашел нужный адрес, пока ты трепался, – кинул брат раздраженно и ускорил шаг.

Когда я обернулся, ее уже не было. Так как сворачивать было некуда, я решил, что она зашла в ближайший из домов.

Мое мистическое настроение оказалось только моим; Артур был явно зол на меня. Здание, которое мы искали, оказалось трехэтажным, кирпичным, с мансардной крышей и пристройкой в виде апсида посредине, но скорее полутрапецией, чем полукругом, с отдельным входом и маленькими окнами. В целом вид был и не особо выделяющийся, и немного странный одновременно. Меньше всего это напоминало завод. Территория была обнесена коричневым забором из дешевого профнастила. Заглянув через него, мы не обнаружили никаких признаков жизни. После звонка директору, который должен был нас ожидать, оказалось, что это спрятанное в глуши здание – всего лишь офис. Скромный капитальный офис с отдельной территорией вокруг. Сам завод был совершенно в другом месте, в пяти километрах от этого офиса и в еще большей глуши. Мы вернулись к станции вокзала – по пути я все высматривал эту зловещую бабку, которой и след простыл.