Артур Моррисон – Рассказы о жалких улицах (страница 2)

Взятая в целом, это не грязная улица. Дом вдовы один из самых чистых и ее дети под-стать с ним. Но есть дом еще чище, где царит одна самовластная шотландка, которая гонит со двоих отполированных ступенек всякого бродячего торговца и чистит дверную ручку после прикосновения каждой руки. Шотландка несколько раз пробовала брать «молодых постояльцев», но всегда это кончалось шумной свалкой.

В этой улице нет ни одного дома без детей, и число их все растет. В связи с этим находятся девять из десяти визитов доктора, и его появление составляет главную тему женских разговоров через палисадник.

Друг за другом появляются маленькие незнакомцы, чтобы прожить такую-же бесцветную жизнь, как и каждый день в этой улице.

Наступает рассвет жизни, и стук доктора в дверь, подобно стукотне будящего сторожа, раздается по целому ряду оконных дыр. Следующий затем слабый крик возвещает о появлении нового маленького существа, чтобы совершить свой многотрудный путь по уже раз протоптанной тропе. Позже — топот маленьких ног и школа; полдень юности, когда любовь заглядывает даже в эту улицу; после того — еще топот новых маленьких ног... мытье, чистка, детский рев и поблекший цветочный горшок; конец черной дневной работы, последнее возвращение домой; ночь; сон.

Если луч любви западает в один из уголков улицы, то обыкновенно в раннюю пору этой жалкой жизни и, сам по себе, это только пыльный луч. Он упадает рано; это единственное светлое явление в этой улице, и потому его ждут и рассчитывают на него. Подростки и девочки ходят держась за руки по этой улице, в таком возрасте, когда в другом более светлом месте их еще не покинуло-бы более естественное влеченье к куклам и игре в шарики. Они «водят компанию» и это дело производится по особому, свойственному улице, обычаю. Сперва молодежь «ходит» парами. Никакого любовного разговора, никакого обмена обетов нет между ними.

Они ходят бок о бок, как обход, по улицам — обыкновенно в молчании, иногда обмениваясь пустыми словами. У них нет танцевальных вечеров, игры в теннис, или катаний в лодках и пикников, чтобы сблизиться; поэтому им остается только ходить вместе по улице, чтобы свести знакомство. Если пара останется недовольна обществом друг друга, то нет ничего легче как разойтись и начать ходить с другим. Когда таким путем каждый из них нашел себе подходящую пару, то покупаются кольца и этот странный союз обращается в настоящее обручение; но это бывает только после нескольких месяцев совместной ходьбы. Обе эти стадии сватовства известны под общим названием «водить компанию», — но лица заинтересованные в деле делают тщательное различие между ними. Тем не менее в период «ходьбы» будет считаться такою-же изменой пойти с кем-нибудь другим, как еслиб то было после обмена колец. Унылое дело представляет собою любовное ухаживание в этой улице, если подумать о других местах. Здесь любовь начинается и кончается слишком рано.

Никто в этой улице не ходит в театр. Это связано с длинным путешествием и стоит денег, на которые можно купить хлеба и пива, или сапоги. Те-же, кто облекается в черные пары и по воскресеньям, будут считать это грехом. Никто здесь не читает стихов или романов. Самые слова эти здесь чужды. Воскресная газета, в некоторых домах, представляет единственное чтение, на которое способна эта улица. Случалось иногда, что между тщательно хранимыми сокровищами подрастающей дочери попадался пенсовый роман, но он подвергался беспощадной конфискации. Воздух этой улицы не благоприятствует идеалу.

Но все же в ней есть стремления. Недавно в ней поселился молодой постоялец, принадлежащий к обществу взаимного усовершенствования. Принадлежность к этому обществу составляет нечто вроде ученой степени, и на собраниях происходят дебаты и с большим апломбом читаются доклады самодовольными молодыми постояльцами улицы, единственная подготовка которых к таким дебатам и докладам заключается в их неисчерпаемом невежестве, — потому что невежество составляет неизбежный удел здешних жителей: они ничего не видят, ничего не читают и ни о чем не размышляют.

В какой-же части Ист-Энда находится эта улица?

Да везде. Сто пятьдесят ярдов только одно из звеньев громадной, перепутанной цепи, только один из поворотов извилистого лабиринта. Вся улица, с ее бесчисленными оконными дырами, — сотни миль в длину. Правда, что она состоит из отдельных отрезков, но в действительности это одно громадное целое, потому что во всем мире не найти такого, общего всем ее частям, жалкого однообразия, такой пустоты, такого полного отсутствия всего приятного в жизни.

I. История Лизерунт

I.

Сватовство

Где-то в метрической книге было записано имя Элизавет Хунт; но, через семнадцать лет после записи, оно превратилось в Лизерунт3. Лизерунт работала на фабрике пикулей и появлялась на улице в модном, но затасканном костюме, который обыкновенно дополнялся белым передником. Она, пожалуй, была красавицей. То-есть, у нее были красные щеки, большие белые зубы, маленький вздернутый нос и длинные блестящие волосы; а ее лицо после мытья лоснилось. Много таких девушек выходят замуж в шестнадцать лет, но Лизерунт запоздала и у нее до сих пор не было обожателя.

Билли Чоп был годом старше Лизерунт. Он носил котелок с тонкими полями, сплюснутый на верхушке; у него был сюртук с короткими фалдами, воротник которого, должно быть, в знак независимости хозяина, с одной стороны торчал вверх, а с другой книзу. После еды он всегда засовывал руки в карманы своих панталон, и у него была мать, которая катала белье. Его разговор с Лизерунт, впродолжении долгого времен, и состоял из небрежных кивков; но в этот четверг произошло важное событие, в то время, как Лизерунт возвращалась с фабрики домой в направлении угасавшего краевого заката, в самом дальнем конце Коммершал Род, потому что навстречу ей шел раскачиваясь Билли Чоп; и поровнявшись с нею, так мотнул ее за руку, что она отлетела к стене.

— Оставьте, — сказала довольная Лизерунт, — пустите! — Она ведь знала, что это любовь.

— Куда наровите, Лизер?

— Домой, конечно, нахал. Отстаньте, — и она попробовала сорвать шляпу с головы Билли. Билли отпустил ее и пошел впереди. Она делала вид, что хочет обогнать его, но не особенно спешила. Она видела, что дело идет на лад.

— Слушайте, Лизер, — сказал Билли, перестав выплясывать и принимая деловой тон, — идете куда в понедельник?

— Не с вами, нахал; идите, как в прошлую Пасху, с своей Беллер Досон.

— Черт с Беллер Досон; что в ней хорошего! Я отправлюсь на лужки. Пойдем?

Лизерунт, довольная в душе, но с наружным пренебрежением, обещала «посмотреть».

Ухаживатель, наконец, явился, и она возвратилась домой с таким чувством, как будто получила ученую степень. Еще два дня раньше она было уверила себя в этом, когда Сем Карднью бросил в нее апельсинной коркой; но он скоро ушел, повертевшись несколько времени на мостовой. Сем был парень почище Билли и сам зарабатывал свой хлеб; вероятно он имел в виду серьезную цель; но нужно пользоваться тем, что в руках. Что касается Билли Чоп, то, возвращаясь домой, он твердо решил сам разнести по домам выкатанное матерью белье и получить за него деньги; он также был намерен помощью угроз и ласки выманить у матери все деньги, какие она могла дать, чтобы предполагаемая экскурсия на Ванстедские луга удалась в лучшем виде. Ничто не сравнится с гуляньем на Ванстедских лугах в Духов день. Пред вами открытая площадь более квадратной мили, где можно горланить сколько угодно, тут нельзя заблудиться, как в Эппингском лесу; кабаки всегда около вас; разные соблазны, игры, качели, лотки с жареной рыбой, ослы, — все это скучено гуще, чем по Гемстед-Гизе; дамские мучители4 большего размера и их содержимое пахнет хуже, чем на других гуляньях. Там-же вы можете напиться и буянить, не опасаясь, что вас запрут под замок, потому что в полицейский участок не поместить всех; и когда вам все наскучило, вы можете еще поджечь траву. Сюда-то Билли и Лизерунт направились утром в Духов день из дверей «Тернового дерева». Но, несмотря на целые часы, посвященные истреблению жареной рыбы и полу-пинты5 пива, оба чувствовали, что чего-то недостает. На Лизерунт была старая выцветшая шляпа не из плюша, к тому же и с черным пером длиною только в один фут. Между тем известно, что фабричной девушке из Лейм-Хауза неприлично идти на гулянье иначе, как в плюшевой шляпе с высокой тульей ярко-голубого или зеленого цвета и украшенной розовым или пунцовым страусовым пером, огибающим тулью и спускающимся как можно ниже, на спину. Лизерунт знала это и еслиб у нее не было ухаживателя, осталась бы дома. Но нужно пользоваться случаем. И, при данных обстоятельствах, только другая несчастная девочка в ее положении могла бы понять то горькое чувство зависти, с которым она смотрела на окружавшие ее перья и что она с радостью отдала бы свое ухо за костюм надлежащего великолепия. В голове Билли, сквозь пивной туман, также мелькало сознание, что обстоятельства требовали известного количества плюша и соответственного расхода с его стороны. Однако, ссоры не было, и парочка прогуливалась. и бегала, охватив друг друга за шею; через надлежащие промежутки Лизерунт хлопала своего обожателя по спине; — одним словом, дела шло как следует, хотя Билли, в виду уже известного недостатка в ее костюме, не настаивал на обычном обмене шляпами.