Артур Мэйчен – Дом душ (страница 56)
Утром, едва переступив порог столовой, где мы завтракали, я почувствовала, что неведомая интрига приближается к развязке: профессор сидел с невозмутимым, будто каменным, лицом и едва ли слышал, о чем говорили за столом.
– Я собираюсь на довольно долгую прогулку, – сказал он, когда с едой было покончено. – Не ждите моего возвращения, а если не вернусь к ужину, не думайте, будто что-то случилось. В последнее время я поглупел, и, осмелюсь предположить, короткая экскурсия пойдет мне на пользу. Возможно, я даже переночую в какой-нибудь маленькой гостинице, если найду чистое и удобное местечко.
Услышав эти слова и принимая во внимание опыт общения с профессором Греггом, я поняла, что им движет вовсе не банальное желание насладиться прогулкой. Я не знала и даже отдаленно не догадывалась, куда он собрался, не имела ни малейшего представления о цели его пути, но все страхи прошлой ночи вернулись; и когда профессор, улыбаясь, стоял на террасе, готовый уйти, я взмолилась, уговаривая его остаться и забыть все свои мечты о неоткрытом континенте.
– Нет-нет, мисс Лалли, – ответил он, не переставая улыбаться, – слишком поздно. Вы же знаете, vestigia nulla retrorsum[112] – вот девиз всех истинных первооткрывателей, пусть я и уповаю на то, что в моем случае он не исполнится в буквальном смысле. И все же, честное слово, напрасно вы так тревожитесь; я рассматриваю свою маленькую экспедицию как нечто совершенно заурядное; не более захватывающее, чем день с геологическим молотком в руке. Риск, конечно, есть, но он свойственен и самой обычной экскурсии. Я могу позволить себе беззаботную прогулку; да любые народные гуляния в сто раз опаснее. Ну же, выше нос; прощайте самое позднее до завтра.
Профессор быстро зашагал по тропинке, и я увидела, как он открыл калитку, обозначающую вход в лес, а потом исчез во мраке под сенью деревьев.
День выдался тяжкий, словно окутанный причудливой тьмой, и я вновь ощутила себя узницей престарелого леса, запертой в древнем краю тайн и ужасов, о которых живущие вовне давным-давно забыли. Я надеялась и страшилась; когда наступил час ужина, уповала на шаги профессора в холле и его голос, его ликование по поводу невесть какого триумфа. Я изобразила радость, готовая приветствовать его, но спустилась ночная мгла, а он так и не появился.
Утром, когда горничная постучала в мою дверь, я спросила, вернулся ли хозяин; и когда она ответила, что дверь его спальни открыта, а комната пуста, отчаяние стиснуло меня в ледяных объятиях. И все же я внушила себе, что он мог познакомиться с какими-нибудь хорошими людьми и вернется к обеду, а может, вечером; я повела детей на прогулку в лес и изо всех сил старалась играть и смеяться с ними, чтобы прогнать думы о тайне и подспудный ужас. Час за часом я ждала, и мои мысли становились все мрачнее; вновь пришла ночь и застала меня начеку, и в конце концов, когда я с большим трудом расправилась с ужином, снаружи раздались шаги, а следом за ними – мужской голос.
Вошла горничная и странно посмотрела на меня.
– Будьте добры, мисс, – начала она, – мистер Морган, садовник, хочет поговорить с вами минутку, если не возражаете.
– Проводите его, пожалуйста, – ответила я и плотно сжала губы.
Старик медленно вошел в комнату, и служанка закрыла за ним дверь.
– Садитесь, мистер Морган, – сказала я. – Что вы хотите мне сказать?
– Такое дело, мисс… мистер Грегг вчера утром – как раз перед уходом – дал мне кое-что для вас и велел не отдавать до восьми часов сегодняшнего дня, минута в минуту, ежели он сам к этому времени не вернется домой, в случае чего мне надлежало попросту вернуть пакет ему лично в руки. И вот, понимаете, раз мистера Грегга еще нету, мне следует вручить его вам, как велели.
Он вытащил что-то из кармана и, привстав, протянул мне. Я молча приняла и увидела, что мистер Морган не знает, как быть дальше. Поблагодарила садовника, пожелала спокойной ночи, и он ушел. Я осталась одна с пакетом в руках – бумажным, аккуратно запечатанным и адресованным мне; процитированные Морганом инструкции были написаны крупным, размашистым почерком профессора. С замиранием сердца я сломала печати и обнаружила внутри конверт, тоже надписанный, но не запечатанный. Я вынула письмо.
Внизу стояла подпись, сделанная твердой рукой, и я, перевернув страницу, перечитала слова одно за другим; губы мои онемели и побелели, руки сделались словно лед, дышать было трудно из-за комка в горле. Мертвая тишина в комнате и мысль о том, что темные леса и холмы окружают меня со всех сторон, угнетала, вынуждая чувствовать себя беспомощной и бездарной, не способной даже отыскать мудрого советчика. В конце концов я решила, что даже если знание будет преследовать меня до конца дней, я должна понять смысл странных ужасов, которые так долго меня мучили, всех этих серых, расплывчатых, жутких силуэтов, похожих на тени в сумеречном лесу. Я тщательно выполнила указания профессора Грегга, не без внутреннего сопротивления сломала печать на конверте из секретера и разложила перед собой исписанные страницы. Эту рукопись я всегда ношу с собой – и понимаю, что должна удовлетворить вашу невысказанную просьбу и прочитать ее. Итак, вот что я узнала той ночью, сидя за письменным столом, освещенным лампой с абажуром.
Молодая леди, назвавшаяся мисс Лалли, начала читать вслух
Прошло много лет с тех пор, как в разуме моем забрезжили первые проблески теории, которую ныне удалось доказать по меньшей мере частично. Я ступил на этот путь во многом благодаря привычке читать разнообразную старинную литературу, и позже, став в некотором роде специалистом и погрузившись в так называемые этнологические исследования, то и дело изумлялся фактам, которые не вписывались в сугубо научную картину мира, а также открытиям, как будто намекающим на нечто, по-прежнему сокрытое от ученого люда. В частности, я убедился, что большая часть мирового фольклора – всего лишь искаженные рассказы о действительно случившихся событиях, и меня особенно заинтересовали истории о фейри, добром народе кельтов. Мне казалось, я различаю в них наносное, приукрашивания и преувеличения, фантастическую личину в виде коротышек в зеленом и золотом, куролесящих в цветах; я как будто обнаружил явную аналогию между тем, как именовали эту расу (якобы выдуманную), и тем, как описывали внешность и повадки отдельных фейри. Наши далекие предки называли этих жутких существ «прекрасными» и «славными», хотя на самом деле до смерти их боялись, и схожим образом рассказывали об их очаровательном облике, зная, что это неправда. Литература еще в давние времена вложила свою лепту и поспособствовала метаморфозе, так что игривые эльфы Шекспира уже весьма далеки от оригинала: под маской проказ и озорства скрывается истинная жуть. Однако в старинных сказках, которые вынуждали креститься мужчин, сидящих у костра, нам открывается иная картина; я обнаружил нечто из ряда вон выходящее в ряде историй, повествующих о том, как дети, мужчины и женщины загадочным образом исчезали с лица земли. Какой-нибудь крестьянин в поле видел, как бедолага идет к зеленому округлому холму, чтобы сгинуть навеки; а еще были предания о матерях, которые оставляли дома за закрытой на засов дверью мирно спящего ребенка, чтобы по возвращении обнаружить в колыбели не пухленького и румяного малыша-саксонца, а иссохшее существо с желтоватой кожей и пронзительными черными глазами – дитя иной расы. К тому же существовали мифы еще более мрачные; о жутких ведьмах и колдунах, зловещих шабашах и демонах, сбивающих дщерей человеческих с пути истинного. И мы, превратив ужасный «прекрасный народ» в компанию добрых, хотя и проказливых эльфов, спрятали от самих себя черную скверну ведьм и их приспешников, довольствуясь всенародно любимым образом ворожеи на помеле и с забавным котом, поднявшим хвост. Схожим образом греки называли отвратительных фурий «благоволительницами», и северные народы последовали их примеру. Я продолжал свои изыскания, отнимая часы у более важных дел, и задавался вопросом: если предположить, что предания правдивы, кем были демонические участники шабашей? Нет нужды говорить, что я отказался от так называемой сверхъестественной гипотезы Средневековья и пришел к выводу, что фейри и демоны представляли собой одну и ту же расу; несомненно, выдумки и готические фантазии былых времен все очень сильно преувеличили и исказили; так или иначе, я твердо верю, что под этой совокупностью образов скрывается черный фундамент истины. Что касается некоторых «чудес», тут меня одолевали сомнения. Мне претит сама мысль о том, что любой образчик современного спиритизма может содержать хоть крупицу чего-то подлинного, однако я не готов полностью отрицать, что время от времени, – возможно, в соотношении один к десяти миллионам – человеческая плоть становится сосудом для сил, которые нам кажутся магическими, и силы эти отнюдь не ниспосланы с небес, чтобы открыть людям путь туда, а унаследованы нами от весьма далеких предков. Амеба и улитка обладают свойствами, которыми не обладают люди; я подумал, что теория реверсии может объяснить многие вещи, кажущиеся совершенно необъяснимыми. Такова была моя позиция; я видел веские основания полагать, что большая часть преданий, львиная доля наиболее раннего и неискаженного наследия, касающегося так называемых фейри, представляет собой достоверные факты, и я объяснял чисто сверхъестественный элемент в этих преданиях гипотезой, согласно которой раса, оставшаяся в стороне от грандиозного течения эволюции, сохранила в целях выживания некоторые свойства, с нашей точки зрения пребывающие целиком в области чудесного. В таком виде теория возникла в моем разуме, и, продолжая ее разрабатывать, я как будто получал подтверждения отовсюду: из находок в кургане или могильнике, из провинциальной газеты, сообщающей о встрече антикваров, из разнообразных образцов литературного творчества. Помню, помимо всего прочего, как сильно меня поразили «ясноглаголивые смертные» – как будто Гомер знал или слышал о тех, чей говор настолько груб, что их не назовешь ясноглаголивыми; согласно своей гипотезе о расе, сильно отставшей в развитии от всех прочих, я предположил, что речь такого народа едва ли будет отличаться от нечленораздельных звуков, издаваемых дикими животными.