Артур Мэйчен – Дом душ (страница 57)

Я уверился, что мои предположения по меньшей мере близки к реальности, и вот как-то раз мое внимание привлекла заметка в маленькой провинциальной газете. В ней содержался краткий рассказ о том, что на первый взгляд представало банальной сельской трагедией с низменным подтекстом: некая девушка пропала без вести, и злые языки вопиющим образом испортили ее репутацию. Но я прочитал между строк, что весь этот скандал был чисто гипотетическим, ибо никто не мог иначе объяснить исчезновение. Бегство в Лондон или Ливерпуль, ненайденный в мутных глубинах лесного пруда труп с грузом на шее, убийство – таковы были версии соседей несчастной девицы. Мой взгляд лениво скользил по газетной полосе, как вдруг я испытал озарение, подобное электрическому разряду: а если всеми забытый, жуткий народ из-под холмов все еще жив, все еще обитает в труднодоступных местах и бесплодных предгорьях, время от времени повторяя описанное в готических легендах зло, нетронутый временем, неподвластный ему, как туранский язык шелта[113] или испанские баски? Я уже говорил, что эта идея нагрянула внезапно; и действительно, я перевел дух и вцепился обеими руками в подлокотники кресла, испытав причудливую смесь ужаса и восторга. Как если бы один из моих собратьев по естественным наукам, бродя по тихому английскому лесу, оцепенел от ужаса при виде покрытого илом ихтиозавра, омерзительного и жуткого прообраза преданий о чудовищных змеях, убитых доблестными рыцарями, или узрел на фоне солнца темный силуэт птеродактиля, прародителя мифических драконов. И все же, будучи непоколебимым исследователем непознанного, при мысли о таком открытии я пришел в восторг и, вырезав заметку из газеты, положил в выдвижной ящик моего старого бюро, решив, что это будет всего лишь первый экспонат в весьма причудливой коллекции. В тот вечер я долго размышлял о том, какие выводы предстоит сделать, и здравый смысл поначалу не пошатнул мою уверенность. Однако взявшись за дело всерьез, я осознал, что затеял строительство на зыбком фундаменте; возможно, местные жители в своих суждениях не ошиблись, и это вынудило меня проявить некоторую сдержанность относительно казуса с пропавшей девушкой. И все же я решил оставаться начеку, теша себя мыслями о том, что лишь мне выпала роль бдительного часового, в то время как огромная толпа мыслителей и искателей проявляет невнимательность и небрежность, быть может, упуская из виду важнейшие факты.

Прошло несколько лет, прежде чем я сумел пополнить содержимое выдвижного ящика; вторая находка не имела особой ценности, поскольку повторяла первую, лишь местность изменилась на более отдаленную. Один вывод я все же сделал: во втором случае, как и в первом, трагедия случилась в пустынном и безлюдном краю, и в этом отношении моя теория выглядела обоснованной. Но третий элемент коллекции оказался куда важнее. И вновь все случилось среди безлюдных холмов, вдали от дороги: там нашли старика, забитого до смерти, и орудие убийства лежало рядом. Смертоносный инструмент породил слухи и догадки, ибо представлял собой примитивный топор из камня, привязанного жилами к деревянной рукояти, и по его поводу высказывались самые экстравагантные и невероятные предположения. Но, как обнаружил я с некоторым ликованием, все эти смелые догадки оказались далеки от правды; вследствие чего я и взял на себя труд вступить в переписку с местным врачом, который помогал следствию. Этот довольно проницательный человек пребывал в замешательстве. «Негоже затевать разговор о таких вещах, живя в сельской местности, – написал он мне, – но, откровенно говоря, здесь кроется какая-то мерзостная тайна. Мне удалось заполучить каменный топор, и любопытство сподвигло меня испытать его в деле. Однажды воскресным днем, когда вся моя семья и слуги были вне дома, я вынес его в сад и там, укрывшись за живой изгородью из тополей, провел свои опыты. Оказалось, что эта штука совершенно неуправляема; я не знаю, в том ли дело, что баланс топора, хитроумное распределение его веса, требует неустанной практики, или в том, что действенный удар можно нанести лишь в результате напряжения особых мышц; но могу вас заверить, что я вернулся в дом с весьма прискорбным мнением о собственных атлетических способностях. Я был словно новичок в метании молота: приложенная сила возвращалась, меня швыряло назад, а орудие падало, не причинив вреда. В другой раз я повторил эксперимент при участии смышленого местного дровосека; но этот человек, сорок лет управлявшийся со своим топором, оказался беспомощен с каменной штуковиной, и все его удары нелепейшим образом попадали мимо цели. Короче говоря, не будь это заявление в высшей степени абсурдным, я бы сказал, что за четыре тысячи лет никто бы не сумел успешно применить инструмент, которым вне всяких сомнений убили старика». Это известие, как нетрудно представить, было драгоценным для меня; впоследствии я узнал историю целиком и выяснил, что старый бедолага травил байки о том, что можно увидеть ночью на необитаемом склоне некоего холма, намекая на неслыханные чудеса, и вот однажды утром на том самом холме нашли его хладный труп – и я возликовал, ибо чувствовал, как мои предположения превращаются в нечто большее. Но следующий шаг оказался еще важнее. На протяжении многих лет я владел необыкновенной каменной печатью – куском матово-черного камня длиной два дюйма от конца ручки до штемпеля, который представлял собой грубый шестиугольник, дюйм с четвертью в поперечнике. В целом эта штуковина выглядела как увеличенный старомодный трубочный тампер. Мне ее прислал агент с Востока, сообщив, что находку обнаружили недалеко от древнего Вавилона. Символы на печати оказались для меня мучительной головоломкой. Они напоминали клинопись, но с поразительными отличиями, которые я обнаружил с первого взгляда, и все попытки прочитать надпись, применяя те же правила, что и к древнейшим видам письменности, оказались безуспешными. От этой загадки страдало мое самолюбие, и время от времени я доставал Черную печать из шкафчика и изучал с таким тщетным упрямством, что каждый значок был мне знаком, и я мог бы воспроизвести надпись по памяти без единой ошибки. Вообразите же мое изумление, когда однажды я получил от человека с запада Англии письмо, к которому прилагался листок, заставивший меня остолбенеть. Я увидел тщательно скопированные и увеличенные символы с Черной печати, без каких-либо изменений, а сверху мой друг приписал: «Надпись, обнаруженная на известняковой скале в Серых холмах, в Монмутшире. Нарисовано красной глиной, совсем недавно». Я перешел к письму. Мой друг сообщал: «Посылаю вам копию надписи и призываю не спешить с выводами. Пастух, который проходил мимо камня неделю назад, клянется, что тогда на нем не было никаких отметин. Символы, как уже было сказано, нарисованы красной глиной, их средняя высота – один дюйм. Похожи на сильно искаженную клинопись, но это, разумеется, невозможно. Либо мистификация, либо, что вероятнее, каракули цыган, коих в этом диком краю предостаточно. Как вы знаете, у них есть система знаков, которые используются в общении среди себе подобных. Мне довелось собственными глазами увидеть камень, о котором идет речь, два дня назад в связи с довольно неприятным инцидентом, случившимся поблизости».

Можно догадаться, что я немедленно написал своему другу, поблагодарил его за копию надписи и в непринужденной манере расспросил об инциденте. Вкратце история, которую мне поведали, выглядела следующим образом: женщина по фамилии Крэдок потеряла своего мужа днем ранее и отправилась сообщить печальную новость родственнику, живущему примерно в пяти милях. Она выбрала короткий путь, ведущий мимо Серых холмов. Госпожа Крэдок, которая тогда была совсем молодой, так и не попала в дом родственника. Поздно ночью фермер, искавший отбившихся от стада овец, шел через Серые холмы с фонарем и собакой. Его внимание привлек шум, описанный им как своего рода плач, жалобный и прискорбный; ориентируясь на звук, он обнаружил несчастную миссис Крэдок, которая скорчилась подле известняковой скалы, раскачиваясь всем телом и причитая так душераздирающе, что фермеру, по его словам, сперва пришлось заткнуть уши, ибо ему захотелось бежать куда глаза глядят. Женщина позволила отвести себя домой, и соседка пришла о ней позаботиться. Всю ночь миссис Крэдок плакала, перемежая причитания с выкриками на непонятном языке, и прибывший впоследствии доктор объявил ее невменяемой. Неделю она пролежала в постели, по словам очевидцев, то причитая, словно навеки проклятая грешница, то впадая в тяжелое забытье; все решили, что она лишилась рассудка из-за утраты, и доктор ничуть не сомневался, что бедняжка не выживет. Нет нужды уточнять, что я живо заинтересовался этой историей и заставил друга периодически отчитываться обо всех новостях. Так я узнал, что на протяжении шести недель женщина постепенно пришла в себя и через несколько месяцев родила сына, которого окрестили Джервейсом – он, к несчастью, оказался слабоумным. Таковы были факты, известные жителям поселка; но для меня, хоть я и побледнел при мысли о неимоверных гнусностях, которые, несомненно, имели место, все это было не чем иным, как доказательством моей правоты, и я неосторожно намекнул некоторым друзьям-ученым о своем открытии. Едва эти слова вырвались из моих уст, я горько пожалел о своей несдержанности и о том, что выдал величайшую тайну всей жизни, однако впоследствии со смесью облегчения и негодования обнаружил, что страхи совершенно неуместны: друзья открыто поиздевались надо мной и сочли безумцем; я естественным образом разгневался, но втайне усмехнулся, ибо в окружении этих болванов мой секрет был в такой же безопасности, как если бы я поведал его пескам пустыни.