Артур Мэйчен – Дом душ (страница 55)

– Ну надо же. Вы меня чрезвычайно заинтриговали, мистер Мейрик. По правде говоря, слово и не показалось мне звучащим на валлийский лад. Но я подумал, это какое-то местное искажение.

– Нет, я не слышал этого слова или чего-то аналогичного. На самом-то деле, – добавил пастор, лукаво улыбаясь, – если уж оно относится к какому-нибудь языку, я бы сказал, это язык фейри – или Тилвит Тег[110], как мы их называем.

Разговор перешел к римской вилле, обнаруженной неподалеку; и вскоре после этого я вышла из комнаты и села в сторонке, чтобы поразмыслить над тем, как сложились воедино столь необычные улики. Когда профессор произнес любопытное слово, он бросил взгляд на меня и я заметила блеск в его глазах; и хотя он до крайности исказил транскрипцию, я все же узнала название камня с шестьюдесятью символами, упомянутого Солином, черной печати, запертой где-нибудь в потайном ящике, навеки помеченной исчезнувшей цивилизацией, чьи письмена никто не в силах прочитать, хранящей, быть может, сведения о чем-то ужасном, совершенном давным-давно и забытом еще до того, как эти холмы обрели привычные очертания.

Утром, спустившись из своей комнаты, я обнаружила профессора Грегга, который без устали расхаживал по террасе.

– Взгляните на этот мост, – сказал он, увидев меня. – Обратите внимание на его привлекательные в своей архаичности готические очертания, углы между арками и серебристо-серый цвет камня в трепетном утреннем свете. Должен признать, он кажется мне символичным: этакая воплощенная мистическая аллегория перехода из одного мира в другой.

– Профессор Грегг, – тихо проговорила я, – пришло время мне узнать хоть что-нибудь о том, что уже случилось и должно случиться.

Он сумел от меня отделаться, но вечером я вернулась с тем же вопросом, и мой наниматель от возбуждения вспылил.

– Неужели вы еще не поняли? – кричал он. – Я ведь столько вам рассказал; да и многое показал; вы слышали почти все, что слышал я сам, и видели то, что видел я; или, по крайней мере… – тут его тон сделался спокойнее, – …достаточно, чтобы многое сделалось ясным как божий день. Не сомневаюсь, слуги вам выболтали, что у несчастного юного Крэдока позапрошлой ночью был еще один припадок; он разбудил меня криками на том самом языке, который вы слышали в саду, и я пошел к нему, и не дай вам Бог увидеть то, что я увидел той ночью. Но все бесполезно; мое время здесь истекает; я должен вернуться в город через три недели и подготовиться к лекциям, для чего понадобятся мои книги. Через несколько дней всему конец, и я больше не буду изъясняться намеками, надо мной перестанут насмехаться, словно я безумец и шарлатан. Нет, я буду говорить прямо, и меня выслушают с такими эмоциями, каких, вероятно, за всю историю человечества не добивался ни один оратор.

Он выдержал паузу и как будто весь засиял, предвкушая великое, чудесное открытие.

– Но все это, конечно, дело будущего – пусть оно и не за горами, однако пока еще не наступило, – продолжил профессор, наконец. – Нужно сделать кое-что; помните, я говорил вам, что мои изыскания в некотором роде опасны? Да, существует определенная угроза; я не осознавал ее серьезность, когда говорил на эту тему ранее, и во многом до сих пор блуждаю впотьмах. Да уж, это будет странное приключение, последнее звено в цепи.

Говоря это, он ходил взад-вперед по комнате, и я слышала в его голосе смесь ликования и тоски; возможно, это было благоговение – чувство, которое испытывает человек, отправляясь в неизведанные воды; и я вспомнила, как он упомянул Колумба той ночью, когда положил передо мной свою книгу. Вечер был слегка прохладным, и в кабинете, где мы находились, горели в камине поленья; трепещущие языки пламени и отблески света на стенах напомнили мне о былом. Я молча сидела в кресле у огня, размышляя над услышанным и по-прежнему тщетно пытаясь выявить механизмы, таящиеся под всей этой фантасмагорией, как вдруг у меня возникло ощущение, что в комнате произошла некая перемена, и в том, как она выглядела теперь, ощущалось что-то незнакомое. Некоторое время я озиралась по сторонам, безуспешно пытаясь определить, в чем заключалась эта перемена; стол у окна, кресла, выцветший диванчик, – все казалось таким же, как раньше. Внезапно – так бывает, когда желанное воспоминание выныривает из глубин памяти, – я поняла, в чем дело. Я сидела лицом к профессорскому столу, который стоял по другую сторону от камина, и на рабочем месте профессора Грегга обнаружился грязноватый бюст Питта[111], которого раньше не было. Затем я вспомнила, где это произведение искусства стояло до сих пор: в дальнем углу, у двери, грозно высился древний шкаф, а на шкафу – в пятнадцати футах от пола – тот самый бюст собирал пыль, очевидно, с начала века.

Мои мысли пришли в смятение, и я сидела тихо, как громом пораженная. Я знала, что в доме нет стремянки – я спрашивала о ней, захотев поправить занавески в своей комнате, – а высокий мужчина, забравшись на стул, не дотянулся бы до бюста. Изваяние стояло не на краю, а почти у самой стены; и если на то пошло, профессор Грегг был ниже среднего роста.

– Как же вам удалось спустить Питта? – проговорила я наконец.

Профессор посмотрел на меня с любопытством и, похоже, задумался над ответом.

– Наверное, для вас отыскали стремянку, или садовник принес лесенку снаружи?

– Не было у меня никакой лестницы. Итак, мисс Лалли, – продолжил он, неуклюже имитируя насмешку, – вот вам небольшая головоломка; задача в стиле неподражаемого Холмса; вот факты, простые и очевидные: понадобится вся ваша сообразительность для решения этой задачки. И ради всего святого! – тут он вновь сорвался на крик. – Хватит ерунды! Я же сказал, что не прикасался к этой штуковине! – С этими словами профессор Грегг выскочил из комнаты с выражением ужаса на лице, дрожащей рукой захлопнув за собой дверь.

Я окинула кабинет растерянным взглядом, совершенно не понимая, что здесь приключилось, выдвигая тщетные и бестолковые предположения в качестве объяснений и удивляясь тому, как всколыхнулись темные воды от случайного слова и банальной перестановки небольшой скульптуры. «Это что-то личное, я случайно коснулась больного места, – подумалось мне. – Возможно, профессор щепетилен и верит в приметы, а мой вопрос пробудил в нем неосознанные страхи – так бывает с практичной шотландкой, когда она видит, как кто-то убил паука или рассыпал соль». Я увлеклась этими наивными умозаключениями, и моя уверенность в собственной невосприимчивости к пустым страхам понемногу росла, а потом истина легла тяжелой плитой мне на грудь, и я с леденящим душу ужасом осознала, что здесь все-таки проявила себя некая ужасная сила. Бюст был попросту недосягаем; без лестницы никто не смог бы к нему даже прикоснуться.

Я вышла на кухню и как можно тише поговорила с горничной.

– Энн, кто переставил бюст с верхней части шкафа? – спросила я. – Профессор Грегг говорит, что к нему не прикасался. Ты нашла старую стремянку в одном из сараев?

Девушка непонимающе уставилась на меня.

– Я к нему не прикасалась, – сказала она. – Нашла его там, где он сейчас, на днях утром, вытирая пыль в комнате. Да, точно, – в среду утром, после того как Крэдоку ночью стало плохо. Знаете, мисс, – в голосе Энн прорезались жалобные нотки, – наши комнаты рядом, и было так жутко слышать, как он плачет и выкрикивает непонятные слова. Я перепугалась, а потом пришел хозяин – я слышала его голос, – отвел Крэдока в свой кабинет и что-то ему дал.

– И наутро ты обнаружила, что бюст перенесли?

– Да, мисс. Когда я спустилась и открыла окна, в кабинете стоял странный запах; неприятный, и я все гадала, откуда он идет. Знаете, мисс, давным-давно у меня выдался свободный денек – я тогда работала у миссис Принс на Стэнхоуп-Гейт, – и мы с кузеном Томасом Баркером пошли в Лондонский зоопарк, а там захотели посмотреть на змей в змеином доме – и вот запах был в точности такой же; помню, мне от него стало дурно и я попросила Баркера вывести меня наружу. Ну вот, как я и говорила, в кабинете пахло тем же самым, и мне стало интересно, как такое могло получиться, а потом я увидела изваяние с лицом Питта на хозяйском столе и подумала: «Надо же! Кто мог это сделать – и, самое главное, как?» Я начала вытирать пыль, взглянула на бюст, подумав, что к нему уже много лет не прикасалась тряпка, и увидела отметину там, где сошла пыль, – только вот это были не следы пальцев, но большое такое, размазанное пятно. Я провела по нему рукой, сама не понимая, что делаю, и оказалось, что пятно это липкое и склизкое, как будто по изваянию проползла улитка. Очень странно, ведь так, мисс? Хотела бы я знать, кто мог это сделать и почему оставил после себя такую мерзость.

Благонамеренная болтовня служанки задела меня за живое; я легла на свою кровать и прикусила губу, чтобы не закричать от пронзительной муки, вызванной смесью ужаса и замешательства. О да, я едва не обезумела от страха; полагаю, случись все днем, я бы сбежала, сверкая пятками, позабыв про мужество и долг перед профессором Греггом, не заботясь о том, предначертана ли мне медленная смерть от голода – лишь бы выпутаться из тенет слепого, панического страха, которые с каждым днем все плотнее окружали меня. Если бы знать, думалось мне, если бы только знать, чего следует бояться, можно было бы защитить себя от этого; но в одиноком доме, окруженном со всех сторон древними лесами и высокими холмами, оставалось лишь ждать, что в любой момент из какого-нибудь укромного уголка выскочит нечто ужасное, и впадать в ступор от всякого невнятного, но зловещего звука. Тщетно я пыталась призвать на помощь скептицизм и с помощью холодного здравого смысла укрепить веру в естественный порядок вещей, ибо врывавшийся в открытое окно воздух являл собой мистическое дуновение, во мраке тишина преисполнилась тяжести и скорби, будто заупокойная месса, а перед моим мысленным взором магически возникли причудливые силуэты, сбегающиеся к зарослям камыша на берегу реки.