Артур Файзуллин – Рассказы 35. Главное – включи солнце (страница 22)

Бабушка, которой не было, была. И она не могла промолчать:

– Позор, позор ты, стыдно слушать…

Хлопнула дверь.

– Она не вернулась? – спросил я. – Больше не вернулась?

Шу молча заплакала.

Да, она больше не вернулась. Оставила меня у бабушки, а сама уехала, как потом сказали, на электричке. Вышла на станции. Там ее и нашли.

Не дождалась Сереженьку.

Я с трудом продержался до вечера, замкнутый в периметре своей комнаты. Я мерил ее шагами, а когда голова кружилась слишком отчаянно, ложился на застеленный горячими простынями диван, но не мог уснуть. Едва стукнула дверь, я вылетел в коридор. Отец спросил у меня растерянно:

– А мама где?

– Еще не пришла, – ответил я.

Отец кивнул. Вымыл руки, переоделся и загрохотал на кухне сковородкой со вчерашними котлетами. Я сел за стол и, подперев горящую щеку рукой, спросил:

– Когда ты разлюбил маму?

Отец обернулся, хмурый, с бегающими глазами.

– Я не разлюбил, – сказал он твердо. – У всех бывают плохие периоды.

– И другая женщина? Тоже – у всех?

У него побагровели уши и пятнами пошел рыжеватый загривок. Папа вернулся к котлетам на сковородке, они шипели и подгорали.

– Это тебя не касается, – не стал отпираться он.

– А я-то думал, во всем виновата мама. Дурак, получается.

С грохотом упала на кафель вилка, которой папа переворачивал котлеты. Он поднял ее и бросил в раковину.

– Думай что хочешь. А мы как-нибудь без твоих фантазий разберемся.

Я понял, что ничего из этого разговора не выйдет. Тем более в коридоре возникла мама, заметно веселее, чем обычно, и с букетом цветов. Отец, выглянув из кухни, увидел их, но ничего не сказал. На календаре в кухне было третье февраля.

В коридоре зазвонил телефон. В ванной шумела вода – мама набирала воду под цветы в вазу. Папа, обтерев руки о домашние штаны, потеснил меня бедром и недовольно схватил трубку на скрученном проводе.

– Я же говорил, не звони мне! – прошипел он, едва заслышав знакомый ему голос.

И тогда я все понял.

Милый мой Тёма, Тёмочка… Зачем же так?

– Ты куда намылился? – нахмурился папа, глядя, как я натягиваю пуховик и ботинки. – Наташ, он куда-то уходит.

Но мама не услышала, а я выскочил на лестничную клетку, и папа, к счастью, не бросился следом. Думаю, я не особенно-то его волновал. Точно уж меньше, чем мамины цветы.

Женщина в сером пальто пересекала двор. На смену оттепели неожиданно ударил колючий мороз, схватил лужи и сугробы, блестевшие на свету. Я последовал за мамой Шу, когда она ступила на тонкую тропку, вытоптанную в сугробе, и когда, переминаясь с ноги на ногу в худых осенних ботиночках, села в троллейбус. Я преследовал ее неотступно: в троллейбусе, метро, по серым невзрачным станциям, пока она не села в электричку. Мама Шу прижалась щекой к грязному стеклу. Сложив ногу на ногу, наклонила колени к стенке и закрыла глаза. На полном ходу ее лишь слегка покачивало.

Меня знобило, в затылке пульсировало. Стоило признать, что завтра мне не поздоровится и из-за мамы, и буквально. Но какое это имело значение, если сегодняшний день нельзя было повернуть вспять? Я сказал, что наша встреча с Шу была не случайна – и не ошибся. Но кто же знал, кто же знал…

Электричка шла без остановок.

Женщина вышла на заснеженной станции. Вчерашняя метель замела одинокую скамейку под фонарем. Женщина подошла к ней и голой рукой сгребла сугроб в сторону, очистив себе полметра. Села, оправив легкое пальто с погонами на пуговицах, сложила сумку на коленях.

Медленно темнела черно-белая действительность. К женщине подошел прохожий, но она лишь качнула головой в вязаной шапочке. Фонарь тлел за ее спиной, удлиняя тонкие синие тени на свежем снегу. Мы остались на платформе одни, но она меня не замечала. Она смотрела на часы: на столбе висел круглый циферблат под стеклом. «Двенадцать» наполовину засыпало, но минутная стрелка исправно преодолевала круг за кругом. Круг за кругом.

Я же знал, что отец не приедет. Что его второпях данное обещание – ложь. Я прекрасно видел, как он посмотрел на принесенные мамой цветы. Эти цветы значили для него во много, много раз больше, чем женщина, ждущая его на скамейке десять лет кряду.

Если я о чем-то и жалею, то лишь о том, что не сказал ему в глаза, какой он трус.

Собравшись с силами, я подсел к женщине сбоку. Она моргнула, кажется в первый раз с тех пор, как села. Взглянула на меня сперва коротко, потом внимательно. Ахнула.

– Ты – Артём?

Я кивнул, поскольку горло мне отказало. Женщина зачем-то указательным пальцем сдвинула влажную прядь с моего лба.

– Как ты тут оказался?

– Не ждите его, – просипел я. – Никогда не ждите. Он – трус и предатель. А вы… Вы нужны… – дыхания мне до конца не хватило.

Женщина смотрела на меня с жалостью и волнением. Она была такая маленькая, что сидя я возвышался над ней на голову. У нее были голубые глаза и длинные ресницы, как у Шу.

– Мой мальчик. – Она взяла меня за руку. – Ты приехал, чтобы сказать мне это? Откуда ты все знаешь?

Что я мог ей сказать? Ваша дочь, нет, тень вашей дочери или… Мне тогда впервые пришло это слово – призрак – сказала, что сегодня вы не вернетесь.

– Вы должны думать о ней, о Шу… – Меня колотило. – Вы ей очень нужны. А ему нет. Ему нужен только он сам, и больше никто.

– Ты и дочку мою знаешь? – сильнее изумилась женщина.

«Я все знаю, все, все, но что толку, если мы сидим здесь…»

Видимо, это рассуждение оказалось слишком тяжелым для моей головы, она закружилась, и я сам не заметил, как сполз в сугроб у ног мамы Шу. Перед глазами мельтешило, в груди бухало что-то необычайно огромное, не подходящее по размеру.

– Артём! – воскликнула женщина, вскочив со скамейки. – Тебе плохо?

Она побежала за помощью.

Как хорошо.

Как отлично.

Завращалось и понеслось, раскручивая спираль времени. Я стояла посреди кухни, а она менялась на глазах – обои в полоску, обои в цветочек, битые чашки, клетчатая скатерть, серые занавески, занавески в полоску… Когда все остановилось, дверь в коридоре хлопнула. Я взглянула на календарь – третье. Третье.

– Шурочка! – воскликнула мама, вбежав на кухню в мокрых сапогах.

Она никогда не позволяла себе такого в бабушкиной квартире.

– Шурочка! Этот мальчик, Артём, он…

Я зажала уши ладонями. Нет-нет-нет.

Я и сейчас прихожу к нему. Знаю, что его родители развелись, разделили квартиру и уехали на разные концы Москвы. Знаю, что моя мама больше никогда, ни разу в жизни не говорила с Сереженькой – хотя она мне в этом не отчитывалась. Но, мне кажется, даже она поняла, каким предательством это будет. Благодарна ли я ей?..

Так вот, Тёма, у нас всё наладилось. Мама сняла квартиру подальше от бабушки и устроилась библиотекарем. Я заканчиваю музыкалку.

У нас все хорошо, Тёма.

У нас все хорошо.

Только тебя не хватает.

Она сидит в троллейбусе у окна и смотрит на пролетающий мимо январь. Я наблюдаю за ней с задней площадки. Шу, словно почувствовав взгляд, оборачивается.

Шу, Шу… Шорох снега, заблудившийся в кроне ветер, стук капель в лужах…

Троллейбус останавливается у Энергосбыта.

Я еду дальше.

Артур Файзуллин

Ночь под дождем