Артур Файзуллин – Рассказы 35. Главное – включи солнце (страница 19)

Эддик натянул штаны, распахнул окно. Порыв ветра едва не сбил с ног, однако холода Эддик не почувствовал – наоборот, его тело будто подогревалось внутренней печкой. Он интуитивно пошевелил спинными мышцами – крылья, пару раз нелепо взмахнув, расправились во всю ширь и тут же собрались, свалив Эддика на пол. Да уж, ему срочно нужен толковый учитель по полетам. И работа на полставки.

Опершись на подоконник, Эддик по пояс высунулся на улицу. Идущие внизу существа никогда не казались ему такими маленькими, как сейчас. Ощущая, как неистово трепыхаются перья на лице и крыльях, Эддик смотрел на город, и ему чудилось, что он взлетел. Выше пятого этажа. Выше дьявольских шпилей Многофункционального центра. Выше облаков. Выше всех.

Марина Крамская

Шу

Шу подсела ко мне в троллейбусе. Я тогда, конечно, не знал, что она – Шу. Просто курносая девчонка в веснушках, с венком из бумажных цветов на затылке. Я, должно быть, так на нее вылупился из-за этих цветов в январе вместо шапки, что она заметила и тоже уставилась на меня в ответ. Пришлось отвести глаза. И тогда Шу, вытащив наушник, спросила:

– Ты что, меня видишь?

Какой странный способ познакомиться, подумал я.

– Артём, – протянул первым руку.

– Шу. – Ладонь у нее была узкая и невесомая, а на запястье болтался серебряный браслет с подвесками из подков и медведей.

– Ты что, из Кореи? – выпендрился я.

– Почему из Кореи?

– Ну а откуда тогда?

– Из Москвы.

– Из Москвы – и Шу?

Она звонко рассмеялась. Шу, Шу… Теперь ветер в грозу шепчет мне ее имя. Теперь дождь высекает его из луж, теперь оно следует за мной по свежему снегу.

Шу.

– Ты где выходишь, Артём?

– У Энергосбыта.

Троллейбус дернулся, словно икнул. Водитель заорал в окно, испортив чью-то хрупкую снежную безмятежность.

– Я тоже.

Он и впрямь меня увидел. По-настоящему, без дураков. Я подсела, как делала предыдущие «дцать» раз, ничего не изменилось. Тёма смотрел в окно на пролетающий мимо январь, барабанил по спинке впереди стоявшего кресла – обычный мальчишка с запоминающимися глазами. Я села, не снимая наушников, а он повернулся и уставился на меня, как на пожар. Завороженно.

– Ты что, меня видишь?

Он кивнул.

Господи, он ведь действительно кивнул.

Мы вышли вместе, спустились с крутых ступенек, я подал Шу руку, потому что – будем честны – она страшно мне понравилась. Даже не верилось, что я оказался здесь и сейчас, а мог бы пропустить тот троллейбус, и мы бы не встретились.

Тогда я так думал. Тогда я ничего еще о ней не знал.

Мы зашли в булочную, где я по материнскому заданию купил нарезной батон в целлофановом пакете, но до дома не донес: мы оторвали от него горбушки и, смеясь, давясь, сжевали и теплую мякоть, и твердую корку. Свернули в мой двор, с ногами залезли на спинку скамейки.

– Ты когда домой? – спросила Шу.

Это был удар под дых, о котором, как я тогда подумал, она не догадывалась.

– Нескоро, – увильнул я. – А ты?

– Повезло тебе с родаками. Меня, как стемнеет, сразу загоняют.

Что я должен был сказать? Что я вовсе не был счастлив возвращаться домой, когда вздумается, и вообще, предпочел бы сидеть с ней до ночи, а лучше до утра? Потому что переживать развод родителей в семнадцать больше стыдно, чем больно, хотя хватает и того, и другого. Но о таком не говорят на первом свидании.

А ведь это было оно.

– Может, если сказать, что ты в надежной компании, отпустят на подольше? – предположил я.

Шу рассмеялась:

– Твою надежность еще нужно проверить.

– Пожалуйста. Я готов.

Он спрыгнул со скамейки, куртка нараспашку, глаза – янтарь. Он был копия отца. Я чуть не ляпнула тогда, но налетел ветер, сорвал с головы венок, уронил его в лужу подтаявшего снега. Белые хрупкие цветы потемнели и рассыпались на грязные лепестки. Тёма выловил их, по щиколотку увязнув в слякоти, и протянул мне мокрый венок, добавив:

– Вот видишь, воду прошел, что насчет огня?

– Будет тебе огонь, Артём.

Понимала она? Я одно хочу знать: понимала она, что говорит?

Это я сейчас вопрошаю. А тогда заявил:

– И трубы найдем. Сколько я смогу выторговать у твоей мамы за это? По часу за каждое испытание сойдет?

Никогда ни до, ни после не было во мне такой дерзости, как в тот клонившийся к вечеру день. Я смотрел на Шу и отчетливо понимал, что мы здесь не случайно. И даже если сама она так не считала, кто в семнадцать лет не верит, что сможет сдвинуть земную ось?

– Ладно, мне пора, – неожиданно поднялась с лавки Шу. – Хорошо посидели.

– Но ведь еще не темно! – возмутился я.

Она хитро улыбнулась. Эта улыбка была из тех, за которую душу дьяволу отдают без колебаний.

– Завтра у меня музыкалка до трех, – Шу махнула рукой, – напротив парка.

И зашагала к ближайшему дому, исчезнув в четвертом подъезде.

Оказалось, мы жили по соседству. Тогда я подумал, что она, наверное, недавно переехала. А еще, что нужно побыстрее высушить ноги, или не миновать мне очередной ангины. Но я продолжил сидеть на скамейке до тех пор, пока ноги в джинсовом комбинезоне и белых кедах мелькали в окнах между лестничными пролетами и наконец остановились на четвертом этаже.

Я старалась идти медленно – медленнее, чем гнал меня страх. Ни разу не обернулась, хотя так, наверное, стало бы легче. Мне нужно было убедиться, что Тёма не исчез, что он провожает меня взглядом, что он и завтра будет здесь, в моем мире, теплыми руками протянет венок, посмотрит в глаза. Как же здорово, когда кто-то просто смотрит тебе в глаза.

Дома на кухне хлопотала мама, пахло жареной картошкой. За шкварчанием раздавалась тихая песенка: мама напевала лишь когда не сомневалась, что ее не слышат.

На пятиметровой кухне к столу под клетчатой скатертью были придвинуты два табурета – больше просто не помещалось. Я села на один из них. Мама не оглянулась. В рабочем коричневом платье, со связанными черной резинкой волосами, она стояла, понурив плечи, мешала дольки картошки с луком.

– Мам, – позвала я шепотом, но она не услышала.

Хлопнула дверь. Стукнули о пол каблуки. Расплылась по коридору широкая тень.

– Достала, – громко и отчетливо сказала бабушка. – Притащила дитё на мою шею, тут и так не развернуться. Уезжай! Недотепа, слышишь? Не нужна ты мне! И лук я ненавижу, а ты все жаришь, жаришь…

Мама ниже опустила плечи, сжимаясь. Я встала и обняла ее.

Но она не заметила.

Когда я вернулся домой, квартира привычно стояла на ушах. Папа в заношенном бордовом халате нервно курил на балконе; мама горстями бросала вещи в распахнутый чемодан.

– Всё, с меня хватит! – крикнула она. – Я больше так не могу!

Я остановился в дверях. Эта сцена в деталях повторялась уже далеко не в первый раз, но наблюдать ее было все так же противно, как впервые. Спроси меня тогда судья, с кем бы я предпочел остаться, я бы не раздумывая выбрал отца, молчаливо и с достоинством пережидавшего скандал на балконе. Тогда я не думал о нем как о трусе.

Тогда я не знал, какой он трус.

– А ты что? – накинулась мама на меня. – Руки вымыл? Марш на кухню, небось в школе одну сосиску съел, и все? А время уже почти ночь! Желудок испортишь! Сережа, ну скажи ему!

Ее просьба прозвучала так жалко, что она и сама это поняла. Мама все еще апеллировала к отцу по старой привычке и всякий раз осекалась, краснела и проклинала себя. Я это видел и надеялся, что один из них наконец-то найдет в себе смелость уйти из квартиры навсегда, прекратив мучения всех присутствующих. Если бы можно было уйти мне, я бы так и сделал.

– Ты, – мама ткнула в меня пальцем, – такой же, как он, – и в балконную дверь, – киваешь и ни черта не делаешь!

Я покачал головой. Мне почему-то казалось, что она никогда не соберет этот проклятый чемодан. Он уже стал чем-то вроде памятника, торчал среди комнаты немым укором, свидетелем повторяющихся ссор. Но в этот раз мама закрыла крышку и поставила его на колесики.