Артур Дойль – Знак четырех (страница 48)

Казалось, это обстоятельство чрезмерно взволновало мистера Блессингтона, хотя я понимаю, что оно любого могло вывести из равновесия. Он буквально рыдал, сидя в кресле, и я с трудом заставил его говорить связно. Это он предложил мне обратиться к вам, и его предложение показалось мне вполне разумным. Безусловно, этокрайне необычное происшествие, хотя он явно переоценивает его значение. Если бы вы сейчас поехали со мной, то по крайней мере могли бы утешить его; впрочем, мне с трудом верится, что вы сможете объяснить этот странный инцидент.

Шерлок Холмс с большим вниманием выслушал этот долгий монолог, и я почувствовал, что в нем проснулся интерес к делу. Его лицо, как обычно, сохраняло бесстрастное выражение, но веки тяжело опустились на глаза, а струйки густого дыма, понимавшиеся из трубки, подчеркивали каждый любопытный эпизод в истории доктора. Когда наш посетитель закончил свой рассказ, Холмс молча встал, вручил мне шляпу, взял собственную шляпу со стола и направился к выходу вслед за доктором Тревельяном. Через пятнадцать минут мы высадились из экипажа у дверей резиденции доктора на Брук-стрит – одного из тех унылых и невыразительных домов, где обычно живут врачи, имеющие практику в Вест-Энде. Мальчик-слуга впустил нас, и мы стали подниматься по широкой лестнице, покрытой ковровой дорожкой. Внезапно произошло событие, заставившее нас остановиться. Свет наверху погас, и из темноты донесся пронзительный дрожащий голос:

– У меня пистолет! Клянусь, я выстрелю, если вы подойдете ближе!

– Это возмутительно, мистер Блессингтон! – воскликнул доктор Тревельян.

– Ох, это вы, доктор! – в голосе послышалось заметное облегчение. – Эти джентльмены – те самые, за кого они себя выдают?

Мы поняли, что нас внимательно осматривают из темноты.

– Да-да, все верно, – наконец произнес голос. – Вы можете подняться, и я прошу прощения, если мои меры предосторожности доставили вам неудобство.

При этих словах он снова зажег газовую лампу, и мы увидели перед собой человека с необычной внешностью, которая, как и его голос, свидетельствовала о расстроенных нервах. Он был очень толстым, но раньше, судя по всему, весил еще больше, так что кожа на его лице свисала дряблыми складками, как у бладхаунда[55]. Она имела болезненный оттенок, а его редкие рыжеватые волосы как будто были готовы встать дыбом от избытка чувств. В руке он сжимал пистолет, но сунул оружие в карман при нашем приближении.

– Добрый вечер, мистер Холмс, – произнес он. – Премного благодарен за участие. Еще никто не нуждался в вашем совете больше, чем я. Полагаю, доктор Тревельян рассказал вам о возмутительном вторжении в мою комнату?

– Совершенно верно, – сказал Холмс. – Кто эти люди, мистер Блессингтон, и почему они досаждают вам?

– Ну, видите ли, это трудно сказать, – нервно ответил постоянный пациент. – Едва ли можно ожидать от меня большего, мистер Холмс.

– Вы хотите сказать, что не знаете?

– Проходите, пожалуйста, – сказал Блессингтон, не ответив на вопрос. – Сюда, будьте добры.

Он провел нас в большую и уютно обставленную спальню.

– Видите ли, мистер Холмс, я никогда не был очень богатым человеком, – сказал он, указывая на большой черный ящик, стоявший за изголовьем кровати. – Доктор Тревельян может подтвердить, что я сделал лишь одно капиталовложение в своей жизни. Я никогда не доверял банкирам, мистер Холмс. Между нами, все свое небольшое состояние я храню в этом ящике, поэтому вы можете понять, какие чувства я испытываю, когда неизвестные люди вламываются ко мне в комнату.

Холмс вопросительно посмотрел на Блессингтона и покачал головой.

– Я не смогу дать вам совет, если вы попытаетесь обмануть меня, – сказал он.

– Но я уже все вам рассказал!

Холмс раздраженно махнул рукой и повернулся к нам.

– Спокойной ночи, доктор Тревельян, – сказал он.

– А как же совет для меня? – ломающимся голосом воскликнул Блессингтон.

– Я советую вам говорить правду, сэр.

Минуту спустя мы были на улице и шли домой. Мы пересекли Оксфорд-стрит и наполовину спустились по Харли-стрит, прежде чем Холмс наконец заговорил со мной.

– Прошу прощения за то, что взял вас с собой в эту глупую поездку, Ватсон, – сказал он. – Но дело все же интересное, если покопаться в нем.

– Мне оно кажется невразумительным, – признался я.

– Вполне очевидно, что два человека – а может быть, и больше – по какой-то причине решили добраться до этого Блессингтона. Я не сомневаюсь, что во время обоих визитов молодой человек проникал в комнату Блессингтона, пока его сообщник ловко отвлекал доктора.

– А каталепсия?

– Хитроумная имитация, Ватсон, хотя я не осмелился даже намекнуть на это нашему специалисту. Это довольно легкий трюк; я сам его проделывал.

– А что было потом?

– По чистой случайности Блессингтона оба раза не было дома. Судя по всему, они выбрали такое необычное время для визита, чтобы гарантировать, что в приемной не будет других пациентов. Так случилось, что это время совпало с ежедневной прогулкой Блессингтона. Для меня это свидетельствует о том, что они не очень хорошо знакомы с его привычками. Разумеется, если бы они занимались обычным воровством, то должны были хотя бы попытаться обыскать комнату. Кроме того, когда человек боится за собственную шкуру, я могу прочитать это в его глазах. Невозможно поверить, что Блессингтон завел двух таких мстительных врагов, не подозревая об этом. Я уверен, что он знает этих людей, но по собственным причинам предпочитает молчать. Возможно, завтра он будет в более общительном расположении духа.

– Есть другая возможность, – предположил я. – Она выглядит неправдоподобно, но все же ее нельзя исключить. Может быть, история о русском, страдающем каталепсией, и его сыне – выдумка доктора Тревельяна, который зачем-то побывал в комнате Блессингтона?

При свете газового фонаря я заметил, что моя блестящая догадка вызвала у Холмса снисходительную улыбку.

– Дорогой друг, – сказал он. – Это было одно из первых решений, которое пришло мне в голову, но вскоре я смог подтвердить историю доктора. Молодой человек оставил следы не только на ковре, но и на ковровой дорожке, поэтому я счел излишним попросить об осмотре тех следов, которые он оставил в комнате. Если я скажу вам, что носки его ботинок были не заостренными, как у Блессингтона, а размер ноги на дюйм с третью больше, чем у доктора, вам придется признать, что его существование не подлежит сомнению. Теперь можно ложиться спать; я буду удивлен, если завтра утром мы не получим новых известий с Брук-стрит.

Вскоре пророчество Шерлока Холмса исполнилось самым драматическим образом. В половине восьмого на следующее утро, едва забрезжил пасмурный день, Холмс уже стоял в халате у моей постели.

– На улице нас ждет брогам, Ватсон, – сообщил он.

– Что случилось?

– Дело Брук-стрит.

– Какие-то новости?

– Не вполне ясные, но, кажется, трагические, – ответил Холмс и поднял штору. – Смотрите, вот листок из записной книжки со словами «Ради бога, приезжайте немедленно! П. Т.», нацарапанными карандашом. Наш доктор был явно не в себе, когда писал это. Пойдемте, дорогой Ватсон, это срочный вызов.

Через пятнадцать минут мы снова подъехали к дому врача. Он выбежал нам навстречу с лицом, искаженным от ужаса.

– Какая беда! – воскликнул он, сжимая пальцами виски.

– Что стряслось?

– Блессингтон покончил с собой.

Холмс присвистнул.

– Да, он повесился сегодня ночью.

Мы вошли в дом, и доктор проводил нас в свою приемную.

– Я почти не соображаю, что делаю, – простонал он. – Полиция уже наверху. Я потрясен до глубины души!

– Когда вы узнали об этом?

– Рано утром ему каждый день приносили чашку чая. Около семи часов, когда вошла горничная, несчастный уже болтался в петле посреди комнаты. Он привязал веревку к крюку, на котором раньше висела тяжелая лампа, и спрыгнул с того самого ящика, который показывал нам вчера.

Холмс на мгновение задумался.

– С вашего разрешения я хотел бы подняться наверх и посмотреть, – сказал он.

Мы оба поднялись по лестнице в сопровождении доктора. Когда мы вошли в спальню, нас встретило жуткое зрелище. Я уже говорил о впечатлении дряблости, которое производил Блессингтон. Теперь, когда он болтался на веревке, привязанной к крюку, оно настолько усилилось, что он почти утратил человеческий облик. Шея вытянулась, как у ощипанной курицы, и по контрасту с ней остальное тело казалось еще более тучным и неестественным. Он был одет лишь в длинную ночную рубашку, из-под которой торчали распухшие лодыжки и нескладные ступни. Рядом с ним стоял щеголеватый полицейский инспектор, который делал заметки в записной книжке.

– А, мистер Холмс, – добродушно сказал он, когда мой друг вошел в комнату. – Рад вас видеть.

– Доброе утро, Лэннер, – ответил Холмс. – Надеюсь, вы извините меня за вторжение. Вы слышали о событиях, которые привели к такой развязке?

– Да, кое-что слышал.

– У вас уже сложилось определенное мнение?

– Насколько я могу понять, Блессингтон обезумел от страха. Как видите, он спал в своей постели. Вот его отпечаток, достаточно глубокий. Известно, что самоубийства чаще всего случаются около пяти часов утра; полагаю, тогда он и повесился. По-видимому, решение было заранее обдуманным.

– Судя по трупному окоченению, я бы сказал, что он умер примерно три часа назад, – заметил я.